Артём Генадьев вызвался одним из первых.

Я наблюдал из ложи, как одиннадцатилетний мальчишка — тощий, с острыми скулами и не по-детски серьёзным взглядом — поднялся на свидетельское место. Зал притих. Сердцеед, сидевший на скамье подсудимых с разбитым лицом и в кандалах, впервые за всё время заседания поднял голову.

И я увидел, как он вздрогнул.

Артём говорил ровно, без надрыва. Называл даты, имена, адреса. Описывал, как детей «водили к богатым господам» и возвращали через несколько часов — молчаливых, с пустыми глазами. Как ломали пальцы тем, кто пытался бежать.

Феноменальная память мальчика оказалась страшнее любых пыток. Он помнил всё. Каждое лицо, каждую дату, каждую примету.

Когда Артём закончил и сошёл с возвышения, Сердцеед уже не смотрел в его сторону. Главарь банды уставился в пол, и его плечи мелко тряслись. Не от раскаяния — от ужаса. Он понимал, что его участь предрешена. Ребёнок, которого он годами держал в страхе, только что уничтожил его одними словами.

Приговоры выносились один за другим.

Банда Сердцееда получила по совокупности обвинений: сводничество с участием несовершеннолетних, торговля детьми, похищение, причинение телесных повреждений, вымогательство, организация преступного сообщества. Рядовые члены отправились на каторгу без права досрочной амнистии — кто на пятнадцать лет, кто на двадцать, кто пожизненно.

Самого Сердцееда приговорили к повешению.

Казнь прошла в закрытом режиме, во дворе следственного изолятора, на рассвете. Задача состояла в том, чтобы привести приговор в исполнение, а не устраивать представление для толпы. Я не присутствовал — не видел в этом смысла.

Некоторые советники предлагали применить к осуждённым колесование — древний владимирский закон предусматривал такую возможность за особо тяжкие преступления против детей. Я отказал им. Публичные пытки не делают правосудие справедливее. Толпе, требующей мучительной казни, нельзя потакать. Сегодня они хотят колесовать насильника. Завтра — вора. Послезавтра — того, кто не так посмотрел.

Смысл казни заключался в том, чтобы ликвидировать монстров, не способных жить по законам человеческого общества, и не допустить повторных преступлений, а не тешить людскую жестокость. Это различие важно было понимать.

Чиновники Городового приказа тоже не ушли от ответа: взяточничество, злоупотребление должностными полномочиями, покрывательство преступлений. Каторга от десяти до двадцати лет, полная конфискация имущества. Шестеро из них были дворянами — перед отправкой на каторгу они прошли через процедуру лишения титула. Публичную, унизительную, необходимую.

Однако настоящий удар пришёлся по Обществу Призрения Погорельцев и Беженцев. Список обвинений занял три страницы: организация преступного сообщества, сводничество с участием несовершеннолетних, шантаж должностных лиц, причинение телесных повреждений, подрыв государственной власти. И главное, связь с Гильдией Целителей была доказана документально: переписка, финансовые записи, показания свидетелей. Использование преступной схемы для влияния на политику княжества квалифицировалось однозначно — государственная измена.

За одну лишь эту статью полагалась смертная казнь. А там ещё и остальных преступлений — целый мешок.

* * *

Зал замер, когда судья поднялся с места.

Я стоял у дальней стены, наблюдая за лицами. Директор главного приюта — обрюзгший мужчина лет шестидесяти, чьё имя ещё месяц назад произносили с почтением — вцепился в край скамьи. Казначей Общества рядом с ним беззвучно шевелил губами, то ли молясь, то ли проклиная.

— По совокупности обвинений… — голос судьи разносился по залу, сухой и бесстрастный.

Директор закрыл глаза.

— … суд приговаривает обвиняемых к смертной казни через повешение.