Когда зачитывали обвинение, Насакин пытался держаться с достоинством. Вздёрнутый подбородок, прямая спина — двадцать три года в политике научили его держать лицо, но когда прозвучали слова «систематическое насилие над несовершеннолетними», что-то в нём сломалось. Он сгорбился, словно из него выдернули позвоночник.

В зале поначалу сидела его жена. Когда зачитали обвинение и представили первые доказательства, она встала и вышла, не оглядываясь, не прощаясь. Дверь закрылась за ней с негромким стуком, но Насакин вздрогнул так, будто прогремел выстрел.

Приговор: пожизненная каторга, полная конфискация имущества, лишение титула и всех наград.

Портрет во дворце сняли в тот же день.

В другой день слушалось дело против прокурора. Матвей Лукич Студенецкий был известен своей беспощадностью. За пятнадцать лет службы он отправил на каторгу сотни людей. «Железный Студенецкий» — так его называли в судейских кругах. Говорили, что он ни разу не проиграл дело и ни разу не проявил милосердия.

Теперь он стоял там, где обычно стояли его жертвы.

Я наблюдал за ним из ложи, отмечая детали. Руки, которые привычно опирались на трибуну обвинителя, теперь бессильно висели в кандалах. Голос, от которого бледнели подсудимые, сорвался на первой же попытке что-то сказать.

Однако больше всего меня поразили его глаза. Он смотрел на судейскую коллегию с выражением абсолютного непонимания — как человек, который всю жизнь считал себя охотником и вдруг обнаружил, что стал дичью.

Когда молодой прокурор, его бывший помощник, зачитывал обвинение, Студенецкий несколько раз пытался перебить. По привычке. Каждый раз конвоир клал ему руку на плечо, заставляя замолчать. К третьему разу бывший «железный прокурор» уже не сопротивлялся.

Обвинение включало не только «пользование услугами», но и сокрытие преступлений. Студенецкий годами закрывал дела против «клиентов» Общества. Хоронил жалобы, запугивал свидетелей, уничтожал улики. Теперь все эти дела подняли из архивов и отправили на пересмотр.

Свидетелем выступала женщина лет тридцати — бывшая воспитанница приюта. Она рассказала, как пятнадцать лет назад пыталась подать заявление. Как Студенецкий лично вызвал её в кабинет и объяснил, что случится с ней и её младшим братом, если она не заберёт жалобу.

Подсудимый слушал, глядя в пол. Когда женщина закончила, в зале стояла такая тишина, что было слышно его тяжёлое дыхание.

Приговор: пожизненная каторга, конфискация имущества, лишение права на юридическую деятельность пожизненно.

Каждый день приносил новые вердикты. Купец второй гильдии, чья мясная вырезка славилась на весь город, рыдал на скамье подсудимых после того, как в зале показали записи с артефакта. Толпа у здания суда едва не растерзала его при конвоировании. Советник из дворцовой канцелярии, переживший двух князей и знавший все секреты власти, слушал приговор с каменным лицом, но схватился за сердце, когда прозвучали приговор. Расстриженный протоиерей, чьи проповеди о нравственности собирали полный собор, теперь стоял в арестантской робе там, где венчал и отпевал прихожан — митрополит лично провёл обряд отлучения. Начальник таможенной заставы, трое чиновников из Приказов, личный врач покойного Веретинского — один за другим они проходили через залы суда, и с каждым приговором город убеждался: нет таких высот, с которых нельзя упасть, нет таких связей, которые защитят от правосудия.

Приговоры были максимально строгими. Конфискация имущества. Лишение титулов для знати. Пожизненная каторга.

Пожизненная каторга звучала милосердно — на бумаге. На практике же… Я достаточно знал о порядках в рудниках и лесоповалах. Убийцы, грабители и матёрые душегубы — даже среди них существует черта, которую нельзя переступать. Насильники детей долго не живут в бараках.