Фонд возмещения, созданный из конфискованного имущества преступников, финансировал всё: лечение, обучение, содержание. Деньги, которые эти твари нажили на детском горе, теперь шли на исцеление причинённого вреда.

Символизм был намеренным. Я не просто карал виновных — я восстанавливал разрушенное. Это различие между правителем и палачом.

В последний день апреля перед поездкой в Москву я лично посетил Кадетский корпус. Утро выдалось ясным, почти тёплым — весна полностью вступила в свои права. Территория учреждения преобразилась с моего последнего визита: новые бараки, облагороженные тренировочные площадки, отличный плац для построений.

Полковник Чаадаев встретил меня у ворот. Его изрезанное шрамами лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Все готовы, Ваша Светлость.

На плацу выстроились кадеты. Больше двух тысяч детей в одинаковой серой форме, стриженые, чистые, сытые и здоровые. Многие из них ещё полгода назад рылись в помойках или попрошайничали на улицах.

Я прошёл вдоль строя, останавливаясь то тут, то там. Узнавал лица — Гришку Кадетского, вытянувшегося в струнку на правом фланге; маленького Кирилла Сергеева с огромными серьёзными глазами; других, чьи имена запомнил с первого дня.

Артём Генадьев стоял в третьем ряду. Худой, остроскулый, с тем же не по-детски серьёзным взглядом, который я запомнил из зала суда.

Я остановился перед строем. Две тысячи пар глаз смотрели на меня — настороженно, выжидающе. Дети, которых слишком часто обманывали взрослые.

— Сердцеед мёртв, — сказал я просто. — Крот мёртв. Директор приюта мёртв. Все, кто вас обижал — либо в земле, либо на каторге до конца своих дней.

Кто-то в задних рядах шумно выдохнул. Кто-то шмыгнул носом.

— Я не стану произносить красивых речей, — продолжил я, — поэтому скажу коротко. Вы теперь мои люди. А своих я не бросаю.

Артём стоял в третьем ряду, вытянувшись по стойке смирно. Одиннадцатилетний мальчишка с острыми скулами и взглядом, в котором было слишком мало детского. Он смотрел на меня — не с восторгом, не с благоговением. С чем-то более ценным. С доверием человека, который наконец-то поверил, что обещания могут выполняться.

Какой-то предмет привлёк моё внимание. В его руке была зажата короткая деревянная палочка, отполированная от частого использования. Оружие уличного ребёнка, привыкшего постоянно драться за свою жизнь.

Артём смотрел на меня долго — почти минуту. Потом его пальцы разжались, и самодельный кастет упал на землю.

Ему больше не нужно было оружие в кармане на случай, если придут плохие люди. Он мог позволить себе быть просто мальчишкой.

Я уже собирался отдать команду «разойтись», когда в первых рядах произошло движение.

Маленькая фигурка — мальчишка лет семи, не больше — выскользнул из строя и побежал ко мне. Кадеты расступились, слишком ошеломлённые, чтобы его остановить. Инструктор Цаплин дёрнулся было, но замер на полушаге.

Мальчик подбежал и обхватил меня за ногу, прижавшись всем телом. Маленькие руки вцепились в ткань брюк с силой, которой не ожидаешь от ребёнка, худого как воробей.

Я узнал его. Кирилл Сергеев. Тот самый, что в первый день спрашивал, будут ли их кормить каждый день. Тот, что вечером подошёл поблагодарить и пообещал стать солдатом.

На плацу стояла мёртвая тишина. Две тысячи кадетов, десяток инструкторов, директор корпуса — все замерли, глядя на нас.

Я не знал, что делать.