Пока рыба пеклась, мы молчали. Света снимала крупные планы: огонь в печи, наши лица, руки, вытирающие стол. Это было странное молчание. Не враждебное, а оценивающее. Мы были как два бойца, которые только что провели спарринг и поняли, что ни один не ляжет в первом раунде.

Через тридцать минут кухня наполнилась ароматом. Это был запах праздника. Запах печёной рыбы, сливочного масла и трав. И где-то на грани восприятия тонкая, ледяная нотка, которую дала магия Верещагина.

— Гости ждут, — сообщил су-шеф, заглянув в зал.

Я вытащил противень. Рыба была великолепна. Золотистая корочка, нигде не лопнувшая кожа, шипы вдоль хребта торчали, как корона. Я аккуратно переложил её на огромное овальное блюдо.

Мы вышли в зал вместе. Я нёс блюдо, Верещагин шёл рядом, как адмирал сопровождает флагманский корабль. За центральным столом сидела компания, от которой у любого нормального человека начался бы нервный тик.

Граф Яровой. Рядом князь Василий Оболенский. И Максимилиан Дода, который, оказывается, приехал не только проверить стройку, но и поужинать с акулами. Было ещё несколько человек из местной элиты, чьи имена мне были не так важны.

— А вот и наши творцы, — пророкотал Дода, довольно потирая руки. — Запах, господа! Вы чувствуете этот запах?

Я поставил блюдо в центр стола. Осётр дымился.

Царская рыба для господ, которые считают себя царями жизни, — подумал я, но вслух произнёс: — Стерлядь, запечённая с травами и лимоном. Совместная работа.

Яровой перевёл взгляд с рыбы на меня.

— Совместная? — он приподнял бровь. — Значит, вы, Игорь, пошли на сделку с совестью и допустили магию в своё блюдо?

— Я допустил профессионала в свою работу, граф, — спокойно ответил я, беря приборы, чтобы разделать рыбу. — Пётр Семёнович добавил штрих, который подчеркнул суть, а не спрятал её.

Я сделал надрез. Кожа хрустнула. Мясо под ней было белоснежным, сочным, истекающим прозрачным соком. Я быстро и ловко разложил куски по тарелкам гостей. Никаких костей, только филе.

В зале повисла тишина. Я наблюдал за Яровым. Он отрезал маленький кусочек, отправил в рот и замер.

Вкус я знал, даже не пробуя. Сочность рыбы, усиленная «морозной» магией, пряность трав, кислинка лимона. Это был идеальный баланс. Холод и жар. Природа и искусство.

— Удивительно, — наконец произнёс Яровой. Его голос был ровным, но я уловил в нём нотки искреннего удивления. — Вы, Игорь, упрямец. Невыносимый, наглый, лезете куда не просят. Но этот осётр… это перемирие на тарелке.

Он посмотрел мне в глаза.

— Пока мы едим, войны нет, — продолжил граф, делая глоток белого вина.

— Войны нет, пока все сыты, граф, — ответил я, не отводя взгляда. — Моя задача — чтобы сыты были не только вы, но и те, кто не может позволить себе ужин в этом зале.

Князь Оболенский гулко рассмеялся, вытирая губы салфеткой.

— А он зубастый! Мне нравится. Верещагин, ты где откопал такого напарника? Стерлядь — во! — он показал большой палец. — Давно такой не ел. Как в детстве, у бабушки в имении, только лучше.

— Это заслуга Игоря, — Верещагин склонил голову. — Его техника обработки… скажем так, весьма физиологична, но результат оправдывает средства.

Максимилиан Дода подмигнул мне, явно довольный тем, как его протеже держится в высшем свете.

Ужин продолжался. Разговор перетёк на цены на зерно, логистику и предстоящие выборы в Думу. Меня больше не трогали, позволив стоять рядом с мэтром и наблюдать. Я видел, как едят эти люди. Они ели жадно, но красиво. Магия Верещагина и мои руки сделали то, чего не могли сделать сотни дипломатов — заставили их на полчаса забыть о своих интригах и просто наслаждаться жизнью.