— Зубова… — Света прищурилась. — Конкурентка.

— Семён Аркадьевич, — я повернулся к директору. — Выдохните. Хейтеры — это бесплатные пиар-агенты. Она поднимает нам охваты. Каждый её злобный комментарий провоцирует десяток защитников. Смотрите, ей уже отвечают.

И действительно, под постом Зубовой уже разворачивалась баталия. Пользователи писали:

«Сама ты отрава!»

«А мне понравилось, всё понятно объяснил!»

«Завидуй молча, тётка!»

— Пусть пишет, — сказал я спокойно. — Пусть захлебнётся собственной желчью. Мы ответим ей вежливым, официальным приглашением на дегустацию в наше будущее кафе. Это её добьёт.

Увалов посмотрел на бурлящую дискуссию, потом на цифры просмотров, которые росли в геометрической прогрессии, и, наконец, позволил себе полноценную улыбку.

— Чёрт с ней, с Зубовой! — он хлопнул ладонью по столу. — Мы сделали это! Рейтинги предварительно — космос! Всем шампанского!

Он вскочил, подбежал к сейфу, замаскированному под книжный шкаф, и извлёк оттуда ящик дорогого игристого. Видимо, припас на случай триумфа или, наоборот, чтобы залить горе.

— Открывай, Валя! — скомандовал он режиссёру. — Пьём!

Пробка хлопнула. Пенное вино полилось в подставленные бокалы, кружки и даже пластиковые стаканчики — что нашлось под рукой.

— За победу! — провозгласил Увалов.

Я сделал глоток. Шампанское было холодным и колючим. Но чего-то не хватало. Я огляделся. На столе у редакторов лежала только коробка засохших конфет и пачка печенья.

Пить брют с конфетами — это варварство.

— Семён Аркадьевич, — сказал я, ставя бокал. — Так дело не пойдёт. Победу нужно закусывать.

— А что делать? — развёл руками директор. — Буфет закрыт, доставка будет ехать час.

— У нас есть кухня, — напомнил я. — Студийная. Там остались продукты после съёмки перебивок?

Валентин кивнул.

— Остались. Багет, сыр, помидоры. Но плита выключена.

— Пять минут, — бросил я и вышел из пультовой.

Я спустился в студию. Здесь было тихо и темно, только дежурное освещение выхватывало контуры кухонного острова.

Включил свет над рабочей зоной. Нашёл багет, который уже начал черстветь. Творожный сыр в холодильнике. Банку вяленых томатов. Пучок базилика, сиротливо стоявший в стакане с водой.

Руки заработали сами собой. Это была мышечная память, помноженная на эйфорию.

Я нарезал багет ломтиками. Разогрел сковороду-гриль. Бросил хлеб на сухую поверхность. Запахло поджаренным зерном.

Пока хлеб румянился, я быстро смешал творожный сыр с рубленым базиликом и каплей оливкового масла. Вяленые томаты нарезал полосками.

Снял гренки. Натёр их зубчиком чеснока— быстро, едва касаясь, чтобы дать только аромат, а не остроту. Щедро намазал сырную смесь. Сверху кинул томаты. Поперчил.

Всё. Пять минут.

Я вернулся в пультовую с большим серебряным подносом, полным ярких, ароматных брускетт.

Запах чеснока, базилика и тёплого хлеба мгновенно перебил запах духов.

— О-о-о… — пронеслось по комнате.

Голодные телевизионщики, которые работали на износ последние сутки, смотрели на поднос как на святыню.

— Налетайте, — скомандовал я. — Это тапас. Лучшая закуска к шампанскому.

Поднос опустел мгновенно. Слышался только хруст багета и довольное мычание.

— Боже, Игорь… — прошамкала Лейла с набитым ртом.