Он говорил без злобы, скорее с лёгкой усталостью человека, который ценит тишину превыше всего.

— Добрый вечер, барон, — я улыбнулся, стараясь выглядеть дружелюбно, несмотря на свой пыльный вид. — Прошу прощения за шум. Но самое страшное уже позади, честное слово. Дальше будет тише.

Барон аккуратно поставил флакон на полку и опёрся руками о прилавок.

— Тише — это хорошо, Игорь. Тишину я люблю. Но меня всё ещё беспокоит другой вопрос, который мы обсуждали при первой встрече. Запахи.

Он выразительно повёл носом.

— Я чувствую запах штукатурки и пыли. Это я могу пережить, это временно. Но кухня… Жир, гарь, жареный лук. Мои клиенты приходят сюда за тонкими материями, за мечтой, заключённой в стекло. А не за запахом пригоревших котлет, уж простите мне мою прямоту.

Я подошёл ближе, стараясь не нарушать его личное пространство, но достаточно близко, чтобы разговор стал доверительным.

— Барон, я же обещал вам. У меня уже заказана лучшая вентиляционная система в городе. Инженеры клянутся, что она способна вытянуть дым даже из преисподней. Никакой гари на улице не будет.

Фон Адлер скептически хмыкнул, поправляя монокль.

— Техника имеет свойство ломаться, мой юный друг. А лук имеет свойство пахнуть. Знаете, я ведь не против еды. Но кулинария — это ремесло грубое, приземлённое. А парфюмерия — это искусство.

Я покачал головой.

— Вот тут вы ошибаетесь. Кулинария — это та же парфюмерия, только наши духи можно съесть.

Барон посмотрел на меня с интересом, в его глазах блеснула искорка любопытства.

— Смелое заявление. Вы сравниваете создание аромата с жаркой мяса?

— А разве есть разница? — я обвёл рукой полки с рядами разноцветных склянок. — Смотрите, вы ведь работаете с нотами. У вас есть база, тяжёлая и стойкая. У меня это хлеб, корнеплоды, бульон. У вас есть ноты сердца, которые раскрываются не сразу. У меня это мясо, томлёные овощи. И есть верхние ноты, лёгкие и летучие. Цитрус, свежая зелень, специи.

Я увлёкся. Мне нравилось говорить об этом, нравилось находить точки соприкосновения там, где их, казалось бы, нет.

— Я строю композицию на тарелке точно так же, как вы строите её во флаконе, барон. Баланс кислого и сладкого, пряного и пресного. Запах свежего хлеба по утрам с лёгким шлейфом ванили и корицы… Поверьте, это не отпугнёт ваших клиентов. Наоборот, человек, который сыт и доволен, охотнее тратит деньги на красоту. Сытый желудок делает сердце добрее, а нос — восприимчивее.

Старик задумался. Он посмотрел на меня уже не как на шумного соседа-строителя, а как на коллегу. Видимо, мои слова задели нужную струну в его душе.

— Композицию… — задумчиво повторил он, пробуя слово на вкус. — Любопытно. Вы рассуждаете не как повар из трактира. Но чеснок… чеснок — это всё равно вульгарно.

— Чеснок — это страсть, барон! — парировал я с улыбкой. — Если с ним не переборщить, конечно. Как и с мускусом. Капля даёт глубину, а ведро превратит духи в отраву.

Фон Адлер неожиданно улыбнулся, и его лицо сразу стало моложе и приятнее. Он снова протёр монокль бархоткой.

— В этом есть логика, Игорь. Чувство меры — признак мастерства. Что ж… Посмотрим, как ваша «симфония» зазвучит в реальности. Пока что вы убедительны только на словах.

— Вы можете оценить увертюру уже сегодня, — я кивнул на небольшой телевизор, стоявший в углу лавки. — В девятнадцать ноль-ноль. Шоу «Империя Вкуса».

— Шоу? — барон слегка поморщился, словно съел лимон. — Телевидение — это балаган, суета.