Молча встал и пошёл на кухню.

— Жди здесь.

Зайдя в святая святых, я плотно прикрыл за собой дверь. Мой «стратегический запас» хранился не в сейфе и не в холодильнике. Он был спрятан там, где никто не догадался бы искать — в старой банке из-под дешёвого кофе, стоящей на самой верхней полке среди специй, которые мы редко использовали.

Я достал глиняный горшочек, который дала мне Травка. Он был тёплым на ощупь. Снял крышку. Густая янтарная масса слабо светилась в темноте. Я взял маленькую стеклянную баночку из-под детского пюре — специально припас для таких случаев. Удивительно, что никто из нашей «банды» её так и не выкинул. Наверное, тоже планировали как-то использовать. У поваров не бывает лишних предметов, и уж тем более, тары.

Повернувшись спиной к двери, чтобы даже сквозь щёлку никто не увидел объёмов моего «сокровища», я зачерпнул пару ложек.

Я не был жадным. Но я был осторожным. Никто, даже Марьяна, не должен знать, сколько у меня этого ресурса. Если пойдёт слух, что у повара Белославова есть бочка эликсира бессмертия, меня разнесут на куски быстрее, чем я успею сказать «приятного аппетита». Дефицит создаёт ценность, а тайна создаёт безопасность.

Я закрыл горшочек, спрятал его обратно в банку из-под кофе и задвинул её за пачки с лавровым листом.

Вернувшись в зал, я протянул баночку Марьяне.

— Держи. Здесь хватит на месяц, если давать по капле в чай перед сном. Больше не надо. Передозировка жизнью тоже бывает опасной.

Она схватила баночку обеими руками, прижала к груди, словно это был слиток золота или сердце её ребёнка.

— Спасибо… — выдохнула она. — Я отработаю. Я всё сделаю…

— Как она? — перебил я. — Кроме анализов? Как настроение?

Марьяна замялась.

— Сидит дома. Книжки читает, рисует. Боится выходить. Я ей не разрешаю, там сквозняки, вирусы, люди злые…

Я нахмурился.

— Выгоняй.

— Что? — она опешила.

— Выгоняй на улицу, — жёстко повторил я. — Закутай в три шубы, намотай шарф до глаз, но выгоняй. Она должна хотеть жить, Марьяна. Мёд даёт энергию телу, но цель даёт сама жизнь.

Я подошёл к ней вплотную.

— Ты делаешь из неё консервы. Ставишь на полку в тёмном чулане и сдуваешь пылинки. Но дети — это не маринованные огурцы. Им нужно движение. Пусть лепит снеговиков, пусть кидается снежками, пусть общается с другими детьми. Жизнь в клетке, даже в золотой и стерильной — это не выздоровление. Это отсрочка.

Марьяна опустила глаза. По её щеке покатилась слеза.

— Я боюсь, Игорь… Я столько зла сделала. Вдруг это вернётся? Вдруг кто-то косо посмотрит?

— Волков бояться — в лес не ходить, — отрезал я. — А мы с тобой, кажется, с лесом теперь на «ты». Выводи её. Завтра же.

Она кивнула, шмыгнув носом. Спрятала баночку во внутренний карман пуховика, поближе к телу.

— Я поняла. Я выведу.

Потом она подняла голову, и выражение её лица изменилось. Слёзы высохли, в глазах вспыхнул тот самый злой огонёк, который я видел у неё при первой встрече. Это была уже не мать, а ведьма.

— Игорь, я по поводу Фатимы хотела сказать.

Я напрягся.

— Что с ней?

— Она затихла. Сидит в своём особняке, шторы задёрнуты, никого толком не видно. Прислуга болтает, что она то ли молится, то ли колдует целыми днями. Старая паучиха плетёт новую сеть.

Марьяна понизила голос до шёпота, полного яда.

— Но я могу… ускорить её конец.