Мы вошли в главный зал. Огромный камин, в котором едва тлели поленья, не давал тепла. Шторы были задёрнуты, пропуская лишь узкие полоски серого утреннего света.

В глубоком кресле, укутанная в клетчатый плед, сидела она.

Фатима Алиева. «Крёстная мать» Зареченска. Женщина, чьё имя заставляло рыночных торговцев бледнеть, а чиновников судорожно искать взятки.

Я ожидал увидеть «железную леди», полную ярости. Готовую к бою.

Но я увидел иссохшую старуху.

Её лицо, некогда властное, превратилось в маску, обтянутую жёлтой кожей. Глаза ввалились, руки, лежащие на подлокотниках, напоминали птичьи лапы.

Она умирала. Это было видно сразу.

Я машинально, не задумываясь, включил своё новое «зрение». Попытался почувствовать магию. Я искал следы проклятия Марьяны. Чёрную паутину порчи, «сухотку», о которой говорила ведьма. Но ничего не было. Аура Фатимы была тусклой, но чистой от магии.

Это была биология. Злая, беспощадная природа. Рак. Он пожирал её изнутри, методично и неотвратимо, выпивая жизнь клетка за клеткой.

— Не ищи ведьм, повар, — раздался её голос. Хриплый, но всё ещё властный. — Марьяна тут ни при чём.

Она перехватила мой взгляд. Усмехнулась, и эта улыбка больше напоминала оскал черепа.

— Садись. В ногах правды нет.

Я сел в кресло напротив.

— Это опухоль, — констатировала она, словно говорила о погоде. — Справедливость организма. Четвёртая стадия. Метастазы везде, где только можно.

— Врачи? — спросил я. Глупый вопрос, но надо было что-то сказать.

— Бессильны, — она махнула костлявой рукой. — Я выписывала лекарей из столицы. Даже одного шарлатана из Германии привозили. Магия не лечит то, что прописано в книге судьбы, Белославов. Она может заштопать рану, срастить кость, даже убрать яд. Но когда твоё собственное тело решает тебя убить… тут бессилен даже сам Император.

Она закашлялась. Тяжело, с булькающим звуком. Дворецкий тут же возник рядом, подал стакан воды и салфетку. Она вытерла губы, и на белой ткани осталось красное пятнышко.

— Я умираю, Игорь. И это не спектакль, чтобы разжалобить тебя. У меня нет времени на театр.

— Зачем вы меня позвали? — спросил я прямо. — Позлорадствовать? Или попросить прощения? Если второе, то зря. Я не священник.

Фатима посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. В глубине её глаз всё ещё тлели угли той самой жестокости, которая построила её империю.

— Мне не нужно твоё прощение, мальчик. Я делала то, что должна была, чтобы моя семья была сильной. И я отвечу за это перед Всевышним, а не перед поваром.

Она пошевелила пальцами, подзывая дворецкого. Тот подал ей папку.

— Ты слышал про Мурата? — спросил она.

— А что с ним? — почему-то этот вопрос меня напряг. К чему говорить о сыне, которого она самолично сдала полицейским?

— Его убили…

— Что⁈

«Закон равновесия на кухне прост: если ты пересолил суп, ты не можешь просто вытащить соль обратно. Тебе придётся добавить воды, овощей, увеличить объём. Так и в жизни: нельзя стереть зло, можно только разбавить его добром. И надеяться, что кастрюля не треснет».

Глава 15

— Мне сказали, что сердечный приступ в камере предварительного заключения. Нервы, стресс…

— Но вы не верите?

— Ложь, — отрезала она. — У Мурата было сердце быка. Он мог пережить что угодно, кроме собственной глупости. Его убрали. В тюрьме.

Она открыла папку и достала оттуда лист бумаги.