Я кивнула. Я была голодна.

Пока я пыталась съесть ужин (моя первая попытка приготовить вегетарианскую лазанью не внушала оптимизма), отец потягивал очередной коктейль и рассказывал мне о положительных сторонах вампиризма.

– До изменения статуса многие вещи, которые были для меня обычными, само собой разумеющимися, теперь кажутся необычайными, – говорил он. – Мои чувства обострились в сотни раз. Малкольм советовал мне потреблять мир малыми дозами, чтобы избежать потрясений. Новое состояние нашей сенсорной восприимчивости соответствовало, по его словам, тому, что происходит при приеме ЛСД.

Я положила вилку.

– Ты когда‑нибудь принимал ЛСД?

– Нет. Но Малкольм описывал свой собственный опыт и говорил, что находит его сопоставимым. Он утверждал, что обычное восприятие обретает новые стороны и смысл. Прогулка по капелле Королевского колледжа во время игры органа едва не превысила его новые пределы восприятия чувств. Цвета стали сияющими и переливистыми, звуки чрезвычайно точными и чистыми. Эти ощущения перемешивались, так что он мог одновременно чувствовать фактуру каменных стен, слышать запахи благовоний, видеть звуки карильона.

– Я так могу.

– Да, я помню, как ты однажды сказала мне, что среда серебряная, а вторник – лавандовый.

Пока он говорил, я любовалась его рубашкой, которая ухитрялась быть одновременно трехцветной – синей, зеленой и черной – и не иметь цвета вообще.

– Я также сделался чувствителен к узорам, повторяющимся схемам, – продолжал он. – Малкольм говорил, что не всем из нас это свойственно. Некоторые орнаменты, например, пэйсли[12] или сложные узоры восточных ковров, способны заворожить меня, если я не отвернусь. Ненужная замысловатость, сложность без причины приковывает мое воображение, заставляет искать погрешности, которых нет. С этим, очевидно, связаны и мои трудности с открыванием предметов – своеобразная форма дислексии. У тебя было такое?

– Нет.

Впервые я поняла, почему все матерчатые вещи в доме не имели узора и почему дверные ручки были больше обычного.

– А как насчет изменения формы?

– Очередной миф. Я могу становиться невидимым, как уже говорил. Могу слышать чужие мысли – не всегда, но как правило. И я могу… – он приостановился и сделал освобождающий жест руками, – гипнотизировать других. Но это умеешь и ты, и множество других людей. Говорили, что Фрейд мог управлять всем своим семейством за обеденным столом одним движением левой брови.

– Фрейд был одним из нас?

– Боже правый, нет, конечно. Фрейд был отцом психоанализа. Ни один уважающий себя вампир не станет иметь с этим ничего общего.

Я подняла глаза от еды и уловила огонек веселья в его глазах.

– В общем и целом эти свойства, на мой взгляд, являются не достоинствами, но необычными способностями, к которым я предпочитаю прибегать как можно реже. Реально ценными качествами являются очевидные: отсутствие старения и наслаждение потенциально бесконечным долголетием, устойчивость к множеству заболеваний и опасностей и быстрое восстановление после ограниченного воздействия тех немногих, для которых мы уязвимы.

Я отодвинула тарелку.

– Каковы же эти немногие?

– Солярная эритема – то есть солнечные ожоги. Огонь. Серьезные ранения сердца.

– Папа, я смертная или нет?

– Отчасти – безусловно. – Он обвил пальцами основание бокала с коктейлем.