– Папа, я смертная или нет?

– Отчасти – безусловно. – Он обвил пальцами основание бокала с коктейлем. Кисти у него были сильные, но не квадратные, с длинными пальцами. – Мы просто пока не знаем, насколько. Все само собой разъяснится по мере твоего взросления. Наследственность – это больше, чем ДНК, знаешь ли. Свойства также передаются через поведение и символическую коммуникацию, включая язык.

– По мере моего взросления, – повторила я. – А тот факт, что с каждым годом я меняюсь, тогда как ты остаешься прежним, не означает ли это, что я все‑таки смертная? Он поставил стакан на стол.

– До сих пор, да, ты росла, как растут смертные. Возможно, настанет момент, когда придется выбирать… – он на мгновение умолк, на его лицо легли знакомые печальные складки, глаза были близки к отчаянию, – когда ты выберешь, или за тебя выберут, остановку возраста.

– Я смогу выбирать?

Подобная мысль меня не посещала.

– Сможешь. – Он снова взглянул на мою тарелку и поморщился. – Твоя «еда» стынет от всех этих вопросов.

Я не уловила намека.

– Мне еще столько надо спросить. Что мне делать с выбором? И что произошло с мамой? Она умерла?

Он вскинул ладонь.

– Слишком много вопросов. Я отвечу на них, но не на все разом. Позволь рассказать тебе, как все было между нами, хорошо? А потом, как я и обещал, ты сможешь ответить на главные вопросы сама.

Я взяла вилку. Он продолжал рассказ.

Сразу после изменения отцом статуса Малкольм начал внушать ему, что новая жизнь будет лучше, чем предыдущая.

«Мы никогда не состаримся, – говорил Малкольм. – Мы переживем все, что угодно: автомобильные аварии, рак, терроризм, бесконечное множество мелких ужасов смертной жизни. Мы будем упорно продвигаться вперед, несмотря на все препятствия. Мы победим».

В западной культуре старение всегда означает уменьшение могущества. Малкольм говорил, что они будут наслаждаться свободой от боли и от любви, проклятия смертных. Они будут жить без того, что он называл «поденками»: преходящих забот, проистекающих из характеров и политики обычных людей, о которых в итоге никто и не вспомнит.

Малкольм говорил о смертных так, как будто они были злейшими врагами вампиров. «Мир был бы лучше, если бы люди исчезли», – говорил он.

Я отпила еще глоток пикардо, от чего по телу пробежала щекочущая дрожь. Ты согласен?

– Порой я испытывал искушение согласиться. – Отец повел ладонью в сторону зашторенного окна. – Когда бродишь там, снаружи, видишь столько ненужных страданий, столько жадности и злобы. Насилие и убийство людей и животных – не являющееся необходимым, но обыденное. Вампиры – некоторые из нас – всегда чувствительны к уродству. Мы в этом отношении немного похожи на бога – помнишь ту строчку у Спинозы, насчет того, что видеть вещи такими, какими их видит бог, значит видеть их с точки зрения вечности?

– Я думала, мы не верим в бога.

Он улыбнулся.

– Мы же точно не знаем, правда?

Но Малкольм не упоминал о трудностях, говорил папа, – о жуткой потребности в пище, о перепадах настроения, об уязвимых сторонах и обо всем комплексе этических проблем, связанных с изменением статуса.

Поначалу отец считал себя ничем не лучше людоеда. Со временем он постиг истинность утверждения Бертрана Рассела, что счастье становится достижимым за счет упорядочения собственного ума[13] – даже для «иного».

Однажды ночью, в полузабытьи, отец позвонил Саре. Позже Малкольм напомнил ему об этом. Он сказал, что единственным правильным выходом будет никогда больше не встречаться с ней.