«Ты еще не знаешь истории, – говорил Малкольм. – Вампиры пытались жить со смертными, но ничего не получалось. Единственная альтернатива – укусить ее. Ты сможешь использовать ее в качестве донора, только не позволяй ей кусать тебя. Я лично очень расстроюсь, если ты сделаешь женщину одной из нас». Малкольм излагал это, полулежа поперек дивана у папы в комнате, очень напоминая персонажа одной пьесы Уайльда – законченного мизантропа.

В то время папа считал, что Малкольм прав, – с его стороны милосерднее всего будет покончить всякие отношения с Сарой. Он мучительно пытался придумать, как известить ее о случившемся. Какими словами рассказать ей о том, что произошло? Какое письмо написать?

Мама не была религиозной в традиционном понимании, но верила в бога среди множества богов, которому она могла бы молиться в несчастье. В остальное время она по большей части не обращала на этого бога никакого внимания, как и большинство смертных. Отец опасался, что новости могут шокировать ее и подвигнуть на какие‑нибудь необдуманные шаги. Он решил вообще больше никак с ней не контактировать – просто переехать куда‑нибудь, где она его никогда не найдет.

Когда Деннис сменил Малкольма в роли сиделки, отец начал смотреть на проблему иначе. Возможно, есть какие‑то другие варианты. В любом случае было ясно, что письмом тут не обойтись. Что ни напиши, она все равно не поверит… и она заслуживала услышать объяснение от него самого.

Иногда, по мере восстановления, ему казалось, что у них с мамой хватит сил переломить ситуацию. Но по большей части он думал иначе. Пока он лежал, прикованный к постели, Малкольм рассказывал ему какие‑то дикие истории, и они убедили его, что любой союз вампира и смертного обречен изначально.

Поэтому он маме пока ничего не говорил.

Как ни удивительно, вопрос поднял Деннис:

– Что ты скажешь Саре?

– Я расскажу ей все, как только увижу, – ответил отец.

– А это не рискованно?

У папы мелькнула мысль, не говорил ли Деннис с Малкольмом. Но потом взглянул на друга – конопатое лицо, большие карие глаза – и снова осознал все, что тот для него сделал. Деннис как раз держал в руках пробирку с кровью, готовя ему очередную инъекцию.

– Какая жизнь без риска? – сказал отец. – Просто mauvais foi.

Он напомнил мне, что mauvais foi означает «недобросовестность».

– Надо нам больше времени уделять экзистенциалистам, ты не находишь? – сказал он.

– Папа, – сказала я, – я была бы счастлива уделить больше времени экзистенциалистам. И сами эти подробности бесценны для меня. Но мне невыносима мысль уйти спать сегодня, так и не узнав, что сталось с мамой и умру ли я.

Он шевельнулся в кресле и взглянул на мою опустевшую тарелку.

– Тогда давай перейдем в гостиную, и ты услышишь остальное.

Отцу не пришлось выбирать способ известить маму о случившемся. В аэропорту она только взглянула на него и сразу сказала: «Ты изменился».

Вместо того чтобы тащить в Кембридж, папа отвез ее в отель «Риц» в Лондоне, и следующие пять дней они провели в попытках договориться друг с другом. Сара быстро собралась в дорогу: она обладала выраженным стилем, говорил отец, вспоминая, в частности, зеленое шифоновое платье, струившееся подобно речным травам.

Но причин наряжаться у нее не было. Вместо того чтобы сходить в театр или хотя бы спуститься в ресторан к чаю, они сидели у себя, ежедневно заказывая еду в номер, и яростно сражались за свое будущее.

Когда отец рассказал ей о своем новом состоянии, она отреагировала, как люди обычно реагируют на известие о смерти любимых: шок, отрицание, обвинение, ярость, торговля, депрессия и, наконец, до некоторой степени приятие.