– Не забудь повернуться спиной к солнцу, – сказала она. – Ты здешняя?

– В гости приехала, – отозвалась я, но услышала ее мысли: «Она похожа на Сару».

– Вы знаете мою маму? – спросила я, но та уже отошла.

Небо начало темнеть, в воздухе похолодало. Мы дружно, как послушные утята, отвернулись от солнца. Я держала квадратики так, чтобы свет падал на второй через дырочку в первом. Вот появилось солнце – белая точка.

Галдеж вокруг меня внезапно стих. По мере прохождения луны через земную тень солнце на моей картонке сделалось полумесяцем и на мгновение действительно превратилось в кольцо с бриллиантом – лучистой драгоценностью, посаженной на тонкую полоску света вокруг темного центра. Выражаясь словами Кэтлин, это был «полный отпад». Эти слова разбудили воспоминания о ней: вот она несется впереди меня на велосипеде, вот валяется на подушках на полу, откидывает за спину волосы и смеется – полная жизни девочка, еще не жертва. Стоя почти в полной темноте, я жалела, что она не увидит это затмение, и надеялась, что она покоится с миром.

Сколько времени прошло, прежде чем солнце появилось вновь? Мы стояли молча в призрачном свете, словно кающиеся грешники. Я еще долго не отрывала глаз от картонных квадратиков, хотя нужда в этом давно отпала, и надеялась, что никто не видел, как я плачу.

Народ вокруг зашумел и вернул меня на землю. Я утерла глаза рукавом и, когда они высохли, подняла взгляд – и уставилась прямо в глаза собственной матери.

Она стояла возле группы детей и смотрела на меня. Если бы не одежда – выцветшие джинсы и футболка – она бы выглядела как та женщина на свадебных фотографиях: белая кожа, длинные волосы с завитками на лбу, глаза голубые, как ляпис‑лазурь.

– Ну, – произнесла она, – а мы все думали‑гадали, когда ты к нам заглянешь.

Она раскрыла объятия, и я бросилась в них. И меня уже не волновало, видит ли кто мои слезы.

Согласитесь, это самая трудная часть. Как описать первое ощущение материнской любви к себе, не впадая в слащавую сентиментальность рождественских открыток?

Наверное, и пытаться не стоит. Это выражено в библейской фразе: «Мир, который превыше всякого ума».[20]

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЗАПРЕДЕЛЬНАЯ СИНЕВА

ГЛАВА 13

К маминому дому вела узкая и ухабистая грунтовка. Ее белый пикап объезжал самые глубокие рытвины, но поездка все равно была еще та. Ехала она быстро, и, оглянувшись, я увидела поднятые нами клубы пыли.

Она оставила эту дорогу и свернула на совсем узкую. Ее повороты отмечались маленькими белыми огоньками. Наконец она остановилась у высокого алюминиевого забора, протянувшегося в обе стороны.

– Уродливо, да? Но порой необходимо.

Она отперла ворота, въехала внутрь и заперла их снова.

Я не могла оторвать от нее глаз и, когда она вернулась к фургону, сказала:

– Пожалуйста, скажи, как мне называть тебя.

Она улыбнулась.

– Зови меня «мае». Это по‑португальски «мама» и приятнее, чем «мать», правда?

– Мае. – Я растянула эти два слога: май‑йе.

Она кивнула.

– А я буду звать тебя Ариэлла. Мне всегда нравилось это имя.

Высокие деревья образовали навес над дорогой. Здесь были увешанные испанским мхом дубы, а другие, как я узнала потом, назывались манграми.

– С западной стороны у нас река, а на востоке мы граничим с природным заповедником. Мы владеем сорока акрами.

– Мы?

– Дашай, звери и я. А теперь и ты.

Я собиралась спросить, кто такой Дашай, но тут мы очередной раз свернули, и моему взору открылся дом.