Мы вышли из машины. Мае несла мой рюкзак. Я остановилась потрогать стену возле входной двери. С близкого расстояния можно было различить на камне серебряные, грифельно‑серые и полуночно‑синие прожилки.

– Красиво, – сказала я.

– Это известняк, – сказала мае. – Дом построен в пятидесятых годах девятнадцатого века. От изначального строения осталась только эта часть, остальное разрушили солдаты‑янки.

Возле парадной двери высилась каменная статуя женщины верхом на лошади, рядом с ней стоял вазон с розами.

– Кто это? – спросила я.

Ты ее не узнаешь? – Мае, казалось, была удивлена. – Это Эпона, богиня лошадей. В любой приличной конюшне имеется ее святилище. – Она открыла тяжелую деревянную дверь и поманила меня внутрь. – Добро пожаловать домой, Ариэлла.

Дом пах деревом, отполированным лимонным маслом, розами, чаберовым[21] супом, варящимся где‑то, лавандой, тимьяном, белой геранью и, едва уловимо, – лошадьми. Мае скинула туфли, и я последовала ее примеру, смущенная видом моих носков, на одном оказалась дырка на пятке. Она заметила, но ничего не сказала.

Первое зрительное впечатление от места – беспорядочная смесь множества вещей: на каждой стене (выкрашенной в свой оттенок синего) имелись фреска или картины в рамах, книжные полки или ниша (а то и не одна) со статуей, цветами и травами. Мебель была современная, простая и низкая, в основном обитая белой тканью. Повсюду были разбросаны ковры и подушки. Она провела меня по коридору в комнату со стенами цвета барвинка, просторной белой кроватью и шезлонгом цвета слоновой кости под торшером с перламутровым абажуром.

Это разительно отличалось от викторианской обстановки отцовского дома. Я всегда считала, что его украшала мама, но теперь терялась в догадках. И эта мысль привела меня к той, которая мешала мне ощутить счастье полностью: почему она покинула нас?

Она смотрела на меня, и я попыталась прочесть ее мысли, но не смогла.

– Наверняка у тебя много вопросов, Ариэлла. Я отвечу на них, как сумею. Но сначала позволь переодеть тебя в чистую одежду и накормить. Ладно?

– Ладно, – сказала я. – Извини за носки.

Она положила мне руку на плечо и заглянула в глаза, и мне снова захотелось растаять в ее объятиях.

– Передо мной тебе извиняться не надо.

Мама (мае) приготовила мне ванну с розовыми лепестками. «Чтобы кожу смягчить», – она сказала. Ее собственная кожа была как бархат. И хотя свойственный уроженцам Саванны акцент у нее был такой же, как у Софи, тембр и ритм речи больше напоминали мистера Уинтерса. Голос у нее был нежный и легкий, такой же завораживающий, как у отца, но по‑другому.

– Ты выглядишь, как на свадебной фотографии.

– Я думала, твой отец убрал все подобные вещи подальше.

– Софи мне показала. Она отдала мне альбом.

– Значит, ты была у Софи? – Мае покачала головой. – Удивительно, как это она тебя не пристрелила. Ты обязательно расскажешь мне о ней после ванны.

Она оставила меня в ванной – шестиугольной комнате с васильково‑синими стенами и большим витражным окном, изображающим белую лошадь на кобальтовом фоне.