— Молодой человек. Я не исключаю, что вопреки вашим гардеробным пристрастиям вы проживете достаточно долго. Еще года два… или даже два с половиной. Так вот, дабы не сокращать и без того небольшой срок, отпущенный вам, я бы рекомендовал не реагировать на подобные диалоги и монологи. Понимаете, пока оскорбление просто произнесено, еще можно сделать вид, что никто ничего не понял и ничего вроде как и не произошло. Но после того, как вы с юношеской непосредственностью начали хихикать, да еще косясь в сторону оскорбляемого, тому не остается ничего, как начать реагировать. Хотя бы изменить выражение лица, от ироничного к напряженному. А потом даже к озлобленному. Вот обратите внимание. — Старик указал подбородком на Ивана. — Реакция на оскорбление у разных людей разная. Некоторые бледнеют. Обычно это воспринимается как страх, хотя у некоторых означает как раз наоборот — ярость последней секунды. В нашем случае, обратите внимание, мы бледности не наблюдаем. А вовсе даже наоборот. Человек краснеет, кровь бросается ему в лицо, придает коже эдакий полнокровный вид. Юлий Цезарь именно таких предпочитал брать в свои легионы, полагая такое покраснение признаком ярости. Но мой жизненный опыт позволяет заявить, что иногда такое покраснение означает еще и стыд за свою несдержанность и попытку произвести сильное впечатление на незнакомого человека. Вас как зовут, юноша?

— Всеслав, — охотно сообщил Всеслав.

— Ага… — кивнул старик. — То есть настоящего имени вы мне сообщать не собираетесь, да и бог с ним. Но, Всеслав, вы обратили внимание, как быстро некоторые люди приобретают скверные привычки? Если верить этому удостоверению, ваш попутчик всего с неделю как имеет возможность так шикарно представляться. А уже сколько апломба! Казалось бы, есть станция, есть единственный на ней человек, на двери кабинета которого имеется надпись, констатирующая, что именно к этому человеку нужно обращаться. И всем, заметьте, ибо не написано на табличке — некоторым сюда. Просто — сюда. С абсолютной степенью конкретизации и обобщения. И что должен бы сделать нормальный скромный человек? Правильно, зайти, поздороваться, представиться… Причем даже и не совать свое шикарное удостоверение мне, простите, в рожу, а просто сообщить место своей службы. Это же и так понятно, что никто в здравом уме не станет притворяться Инквизитором, не имея на то законных оснований. Вероятность получения ответа после такой последовательности действий — близка к единице. А так… Я человек маленький, у меня, по определению, душа ранимая, но гордая. Я теперь должен разрываться между ужасом, подобострастием и желанием хоть как-то отстоять свои гордость и самоуважение перед таким страшным человеком, как ваш покрасневший попутчик.

Иван выдохнул. Открыл глаза и снова выдохнул. Потом кашлянул и спрятал удостоверение в карман. Старик ждал, глядя ему в глаза.

— Ну… извините, — сказал Иван.

Крыс молча приподнял правую бровь.

— Хорошо, — кивнул Иван. — Без «ну», просто — извините. И подскажите мне, пожалуйста, к кому обратиться…

Крыс улыбнулся, снова продемонстрировав резцы.

— Еще раз — хорошо, — Иван глубоко вдохнул и выдохнул. — Я понял — обращаться к вам. Вот мое предписание.

Старик взял предписание, так же внимательно, как и удостоверение, осмотрел бумагу, чуть ли не елозя носом по ней. Отложил в сторону, к своей книге.

Потом выдвинул ящик стола. Со скрипом, с грохотом, будто в ящике перекатывалось что-то тяжелое. Достал пистолет. Аккуратно, отметил вздрогнувший было Иван, двумя пальцами за скобу. Качнул оружие в воздухе и положил возле книги. Пушка у Крыса была еще более древняя, чем ремонт вокзала. «Вальтер» П-38.