Она носила своего первого ребенка, так что эти слова не были основаны на ее собственном опыте. И все же насчет работы она была права.

– Мы? Они возьмут нас всех?

– У них большой корабль. Его видно в телескопы. Возможно, полетит целая семья. Эта планета хорошая, но она не наша. Человеки тут выживают с трудом. Нам нужна их помощь. Они были к нам добры – так представь себе целую планету с ними!

Она пахла надеждой, чистой надеждой.

– Свобода? Представь себе голосование.

– Свобода быть собой. Свобода от Стивленда. Да, он к нам добр, но он – растение, а мы – животные. Он хочет, чтобы мы оставались на месте, укорененные, как он сам, потому что он живет именно так. Но мы-то живем не так. Когда мы кочуем, мы узнаем, что истинно. Мы можем отправиться на новое место – и там узнать много всего.

– Я не доверяю землянам, ни одному из них.

– Тебе надо поговорить с ними, не только с Зайвоном. Другие – добрые, и нам они хотят добра. Вот увидишь.

Я задумалась. Она ничего не знала про имплант, который мы собрались украсть, – и я решила ей не говорить. Вместо этого я сказала:

– Это объясняет отношение Зайвона. Некоторые земляне сотрудничают друг с другом, и они хотят, чтобы мы с ними полетели. И потому они хотят, чтобы мы ненавидели наших человеков.

– Но не все так думают!

Мне захотелось сказать что-то теплое и ласковое, стать прежней хотя бы на несколько слов. Стать такой на все время.

– Ты права. Мы постоянно работаем.

– Да. А сейчас мне надо приготовить что-то, чтобы сжечь на празднике. Это будет именно то, чем покажется. Большего я сказать не могу. А ты?

– Не знаю.

– Осталось мало времени.

Она пыхнула «прощай», повернулась и ушла.

Я позвала Трещотку. Она появилась, прыгая с Цвиком: то на правых ногах, то на левых, хлопая в такт. Он уже и этому ее научил! И тут меня встревожило одно воспоминание. Музыка у нас была всегда, но снова танцевать нас научили человеки. Я снова закрепила корзину на Цвике, и мы пошли к больнице. Судя по небу, скоро пойдет дождь.

Подходя к больнице, я учуяла «страх», и рвоту, и кал. Больница располагалась в западной части города, и не в одном из круглых каменных и стеклянных зданиях, которые стекловары построили когда-то давно, а в квадратном человеческом, с окнами по всем сторонам. Медикам нравился свет. Стивленду нравилось заглядывать внутрь. Воздух проникал в здание и выходил из него, и этот воздух всегда нес много запахов – и звуков.

– Мне больно! Больно!

Это Каузи. Стоны и звуки рвоты. «Страх. На помощь!»

И голоса человеков, такие же испуганные:

– Помогите ему!

– Так, есть.

– Он горячий.

– Каузи, все будет хорошо.

Это Артур, его новая мать.

– Иду!

– Не давайте ему дергаться!

Я смогу забрать трансмиттер у Царапа? А если Каузи болен, то и Царап может заболеть. Пусть я и ненавижу Трещотку, у меня есть долг. Видеть ее страдающей, больной? Я не смела о таком думать, о том, каково это будет, чтобы не пожелать ей смерти.

– Трещотка, оставайся с Цвиком. В корзине. Может, вы вдвоем споете. Ту песню о лунах?

Это на какое-то время ее займет, пока я сбегаю внутрь. Я осторожно вошла.

В приемной, заставленной стульями, столами и стеллажами, Каузи дергался на полу, извергая одним концом рвоту, а другим – понос. Артур стоял рядом с ним на коленях, удерживая его и что-то бормоча. Наш медик Айвен стоял на коленях по другую его сторону, проводя осмотр.