Будь я умнее – и смелее, – я отвела бы Лану в сторону и предупредила бы или, по крайней мере, признала бы вину в том, что привела в наш мир Хранителей. Мы никогда не дружили, в основном из-за моей мелкой ревности. На миниатюрную волоокую блондинку Лану засматривались все мужчины, а я рядом с ней вечно комплексовала из-за высокого роста, мускулистого тела и своей грубости в целом.

Но все это были только мои проблемы. Лана отличалась отзывчивостью и единственная из всех могла бы понять, какое бремя я несу на плечах. Замечая совершенно нехарактерную для нее мрачность после каждого посещения Потомков, я гадала, не бушует ли война и в ее сердце.

В ту пору и мудрости, и отваги мне не хватало, поэтому я держалась особняком и брала на себя тех пациентов, что жили далеко-далеко от Центра целителей.

Мора запретила мне посещать королевский дворец, но позволила лечить Потомков из Люмнос-Сити, и их я навещала с особым рвением. Хранители не давали мне новых заданий, вежливо отказываясь от моей помощи, Вэнс лишь посоветовал внимательно смотреть и слушать, когда я посещаю дома Потомков.

Совету я последовала, и, хоть ничего по-настоящему ценного пока не выяснила, это позволяло обманываться тем, что я приношу пользу, не подвергая риску жизнь окружающих.

А вот Генри практически пропал. Его привлекли к секретному заданию, готовясь к которому он почти каждый вечер проводил на собраниях. Я изобразила возмущение, но получилось вяло, потому что, если честно, его отсутствие меня только радовало.

На предложение пожениться я так и не ответила и не чувствовала, что постепенно зрею для такого шага. Я даже не рассказала о нем никому, кроме Теллера, который лишь вскинул брови и загадочно проговорил: «Лишь бы ты была счастлива».

Осень уступила права зиме, яркая листва в лесах Люмноса пожухла, сморщилась и опала на застывшую от холода землю. В морозном воздухе зрело какое-то предчувствие – тихое и опасное, что-то вроде треска, предупреждающего, что скоро ударит молния.

Голос внутри меня тоже насторожился. Он больше не дремал – он выжидал. И во сне, и наяву я слышала его несмолкаемый гул. Он стал таким постоянным, что я почти научилась полностью его игнорировать. Почти.

Но случалось, что призывы бороться звучали так громко и настойчиво, что едва не поглощали меня без остатка. Голос всегда просыпался, когда я чувствовала угрозу, – теперь, благодаря запрету бывать во дворце, это случалось редко, – но я уже поняла, что монотонный ропот становится громче и безумнее, стоит приблизиться к резиденции монарха.

Например, пока я стояла у роскошного особняка в сердце Люмнос-Сити и смотрела на сияющие шпили дворца, находящегося рядом, он звучал так громко, что я не услышала, как меня окликают с другой стороны улицы.

– Дием! Ди-ем! Дием?

Я стряхнула транс. Ко мне шла группа голубоглазых девушек-подростков в нарядах, которые идеально подошли бы для бродячего цирка. Я отметила умопомрачительно пышные рукава из прозрачного шифона, широченные брюки из гладкого шелка, струящегося на пять футов за ними, много голой кожи и цвета – целое безумство цвета.

В Смертном городе школьницы, одержимые правилами приличия, с ног до головы одевались в блеклое и тусклое. Наверное, так они стремились продемонстрировать практичность и отсутствие эгоизма – задатки идеальной жены и матери. Даже слишком яркой ленты могло хватить, чтобы город зашептался: у девицы нехватка добродетели.

Один взгляд на приближающихся девушек свел бы кумушек Смертного города в могилу.

– Дием!

Из стайки девушек вырвалась сияющая жизнерадостная брюнетка, одетая в лавандовое и мятное, с длинными, до самых бедер, темными кудрями.

Я не сразу сообразила, что бегущая ко мне бойкая девчонка – в атласных туфельках, расшитых бисером, представьте! – та самая, что чуть не умерла от кровопотери на полу дворца.