– Я думал, что вы примете наше предложение, – сказал он. – У стороны обвинения довольно-таки веские доказательства. А вы собираетесь защищаться без адвоката. Мне совершенно непонятна ваша позиция.

– Я тут не в игрушки играю, – буркнула Табита.

– Само собой. Я просто хочу, чтобы вы правильно понимали последствия вашего решения. В случае обвинительного приговора вы сможете выйти из тюрьмы лет эдак в пятьдесят. И я скажу вам, что по прошествии пятнадцати, двадцати или двадцати пяти лет люди выходят на свободу уже не такими, какими были до заключения.

– То есть вы считаете меня сумасшедшей?

– Мне кажется, что вы не отдаете себе отчета, куда вы попали. И да, срок нашего предложения истекает через пять минут.

У Табиты сперло в груди, словно она несла тяжелую ношу.

– Нет, я не могу, – вымолвила она.

– Хорошо, – сказал Брокбэнк. – Тогда вам придется подняться наверх и пообщаться с присяжными.

– У меня есть один вопрос, – сказала Табита.

– Какой?

– А что случилось с Маккензи?

Брокбэнк несколько опешил:

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу спросить, что сталось с тем самым Маккензи?

– А, он проиграл дело. У него не было профессионального защитника.

Брокбэнк постучал в дверь и с печальным видом повернулся к Табите:

– Знаете, я совсем не рад вашему решению. Боюсь, что это неверный выбор.

Табите не раз рассказывали про сон, когда человек выходит на сцену, не помня текста и даже забыв сюжет пьесы. Сама Табита никогда не выступала, да и не мечтала оказаться на подмостках, потому и не понимала всего ужаса.

Теперь до нее дошло.

Да, все предыдущие месяцы были страшны: она боялась замкнутого пространства, ее мучило ощущение нереальности происходящего, она испытывала чисто животный страх. Но, как оказалось, это была всего лишь прелюдия к предстоящему суду.

Круглолицая женщина-полицейский с кривыми зубами вывела ее из камеры, провела по изломанным коридорам и подтолкнула вверх по лестнице. Все вокруг выглядело обшарпанным и засаленным: краска облупилась, а на полу расходился рваный линолеум.

На верхней площадке конвоир остановилась перед отполированной деревянной дверью и оглянулась на Табиту.

– К судье обращаться «миледи», – сказала она.

– Что?

– Так следует разговаривать с судьей. «Миледи». К судьям обращаются «ваша честь», но тебя будет слушать член Верховного суда, потому что тяжкие преступления находятся в его компетенции.

– Знаю, – проговорила Табита. – И, кажется, это единственное, что я знаю точно, – добавила она.

Табита понимала, что процесс будет громким. Для нее уж точно. Что до других, ей было все равно. Но он и должен быть громким – ведь речь шла об убийстве. Что может быть важнее?

Конвоир постучала в дверь, та отворилась, и Табита вошла в зал заседания. Это действительно напоминало выход на сцену. Табита оцепенела.

Все казалось ей будто в тумане. Табита подумала, что вот-вот упадет в обморок. Она сделала пару шагов и зашла в кабинку, огороженную прозрачным пластиком. В кабинке был только стул и деревянный столик. Конвоир сняла с нее наручники, и Табита смогла наконец присесть. Женщина-офицер села позади нее, положив руки себе на колени.

«Вот оно и случилось», – подумала Табита и тотчас же осознала всю глупость и нелепость ситуации.