При произнесении чтецом имени  и  прозвища  главного  злодея,  также  и

станицы, где он родился, обер-полицеймейстер спрашивал его  громко:  "Ты  ли

донской казак, Емелька Пугачев?" Он  столь  же  громко  ответствовал:  "Так,

государь, я донской казак, Зимовейской станицы, Емелька Пугачев". Потом,  во

все продолжение чтения манифеста, он, глядя на собор, часто крестился, между

тем  как  сподвижник  его  Перфильев,  немалого  роста,  сутулый,  рябой   и

свиреповидный,  стоял  неподвижно,  потупя  глаза  в  землю.  По   прочтении

манифеста духовник сказал им  несколько  слов,  благословил  их  и  пошел  с

эшафота. Читавший  манифест  последовал  за  ним.  Тогда  Пугачев  сделал  с

крестным знамением несколько земных поклонов, обратясь к  соборам,  потом  с

уторопленным видом стал прощаться с народом; кланялся во все стороны, говоря

прерывающимся голосом: "Прости, народ православный; отпусти  мне,  в  чем  я

согрубил пред тобою... прости, народ православный!" При сем слове  экзекутор

дал знак: палачи бросились раздевать его; сорвали белый бараний тулуп; стали

раздирать  рукава  шелкового  малинового  полукафтанья.  Тогда  он  сплеснул

руками, повалился навзничь, и  в  миг  окровавленная  голова  уже  висела  в

воздухе..." 13

     Палач имел тайное повеление сократить  мучения  преступников.  У  трупа

отрезали руки и ноги, палачи разнесли их по четырем  углам  эшафота,  голову

показали уже потом и  воткнули  на  высокий  кол.  Перфильев,  перекрестясь,

простерся ниц и остался недвижим. Палачи его подняли и казнили так же, как и

Пугачева. Между  тем  Шигаев,  Падуров  и  Торнов  уже  висели  в  последних

содроганиях... В сие время зазвенел колокольчик; Чику  повезли  в  Уфу,  где

казнь его должна была совершиться.  Тогда  начались  торговые  казни;  народ

разошелся: осталась малая кучка любопытных около столба,  к  которому,  один

после другого, привязывались преступники, присужденные к кнуту.  Отрубленные

члены четвертованных мятежников были  разнесены  по  московским  заставам  и

несколько дней  после  сожжены  вместе  с  телами.  Палачи  развеяли  пепел.

Помилованные мятежники были на другой день казней приведены пред  Грановитою

палату. Им объявили прощение и при всем народе сняли с них оковы.

     Так кончился мятеж, начатый горстию непослушных казаков, усилившийся по

непростительному нерадению начальства и поколебавший государство  от  Сибири

до Москвы и от Кубани до Муромских лесов. Совершенное спокойствие долго  еще

не водворялось. Панин и Суворов целый год оставались в усмиренных губерниях,

утверждая в них ослабленное  правление,  возобновляя  города  и  крепости  и

искореняя  последние  отрасли  пресеченного  бунта.  В   конце   1775   года

обнародовано было  общее  прощение  и  повелено  все  дело  предать  вечному

забвению.