Елена не захотела слушать его речей. Дотянулась, коснулась губами обветренных губ под светлыми усами и опрометью бросилась прочь.

    Новый день начинался дождём, и старики говорили: «Будет удача!» Издавна на войну уходили, как на пир, провожали, как на свадьбу, говорили о ней, как о большом и важном деле, а дождь в начале большого дела - верный признак удачи. Худо другое - торжественный выход был сорван, ибо стяги намокли, кони понуро встряхивали слипшимися гривами, и из-под копыт летели во все стороны ошмётки грязи, разгоняя зевак. Потому войска собирались почти никем не провожаемые - лишь черниговские жёнки бежали, пригибаясь, под струями дождя, чтобы последний раз взглянуть на своих любимых. Даже княгиня Елена - и то лишь вышла на красное крыльцо, но близко к супругу, уже сидевшему на коне, не подошла - только рукой помахала и прокричала что-то на прощание.

    Перед битвой поворотили все князья и воеводы к Спасо-Преображенскому собору, где епископ Никифор служил молебен, благословляя воинство на войну и прося ему победы. Потом крестным ходом все князья, воеводы, тысяцкие и бояре с дружинами двинулись к берегу Десны, где ждали пешие ратники. Там служили молебен второй раз, после чего осталось лишь посадить пешее войско в насады, а конные дружины пустить берегом.

    В тот час, когда священники только увлеклись молебном, только запели главный тропарь , показался одинокий всадник. Его заметили не сразу. Потом его задержала стража, потому как рвался сразу к князьям. Наконец дознались, что прибыл он из Киева, и сразу провели к Изяславу Давидичу.

    Мокрый с головы до ног, словно только что вылез из речки, с забрызганными грязью сапогами и портами, встал перед Изяславом Черниговским молодой ещё парень и с маху грянул шапкой оземь:

    - От тысяцкого я, боярина Шварна, из Киева скакал к тебе. Грамоту привёз.

    - От Шварна? - прищурил глаза Изяслав.

    - От Шварна.

    Гонец полез за пазуху, достал свёрнутый в трубку пергамент, подал с поклоном. Изяслав сорвал шёлковый шнурок, на котором крепилась печать, пробежал, близоруко щуря глаза, несколько выписанных строк - и вдруг, воздев глаза к небу, широко перекрестился.

    - Сподобила Пресвятая Богородица, - прошептал он срывающимся голосом. - Оборонила от греха тяжкого… - И добавил громче, махнув рукой попам, чтобы перестали голосить: - Сказано в сей грамоте, что третьего дня скончался Юрий Владимирич Долгорукий. Пировал он у осменника Петрилы, а в ночь занемог и, пять дён помучившись, отдал Богу душу… Зовут меня кияне на великокняжеский стол, яко старейшего князя в Русской земле. Господи, благодарю Тебя, Господи! Услышал Ты молитвы мои!

    Стоявший тут же Роман Ростиславич, пользуясь тем, что старый князь молится, забыв про грамоту, потихоньку заглянул в пергамент и помрачнел. Юноша мечтал добыть себе славы в бою, а теперь выходит, что зря вёл он войско от самого Смоленска! И ни себе славы, ни отцу Киева не добыл. Где справедливость?

    …Весть тем временем от самих князей распространилась до воевод, бояр и тысяцких. От них узнали дружинники, передали дальше. И все, как один, крестились, вздыхая с облегчением, ибо война завершалась победой, даже ещё и не начавшись. И, значит, можно спокойно ворочаться по домам к своим делам, которые для простого человека всегда важнее войны. И когда попы затянули новый гимн, благодарственный, ему внимали с особенным чувством…

    Изяслав Давидич вступил в Киев через Золотые Ворота через четыре дня после того, как замерло дыхание Юрия Долгорукого.