А вдруг они выбьют окна, ворвутся в дом и вынесут наши кровати и стулья вместе с нами, с тревогой думала я. День прошел в страхе, но на следующее утро, проснувшись, я поразилась, до чего же тихо на улице. Выбравшись из постели, я навострила уши. Больше никакого стука.

Когда Алис пришла к нам с дровами, я спросила:

– Выходит, он уже…

– Ага! – радостно подхватила она. – Хозяин уехал.

В доме, как и за его пределами, воцарилось спокойствие. На лестнице теперь было тихо, коридоры опустели. Я украдкой заглянула в большой зал, а потом пробралась в опекунскую спальню. Солнце пробивалось сквозь мозаичные окна, а те окрашивали лучи золотым и зеленым. Я подняла запястья и залюбовалась разноцветными квадратиками, проступившими на рукавах.

Но тут вдруг набежала тень, и яркие краски поблекли. Я опустила руки. Дверь в кабинет опекуна приоткрылась.

У порога стоял секретарь.

– Чем могу помочь? – спросил он.

Меня вдруг охватил страх.

– Неужто ваш досточтимый хозяин передумал уезжать и остался?

– Нет, – покачал головой секретарь. – Он выехал утром, а я отправлюсь в путь чуть позже.

Я подошла ближе.

– Простите за расспросы, – извинилась я, хотя мне еще многое хотелось узнать.

Секретарь учтиво опустил голову, а потом вдруг спросил:

– Вы прочли книгу?

Тут стоило бы солгать, сказать: «Да-да, конечно!», но я ответила вопросом на вопрос:

– Зачем он вообще мне ее подарил?

– Дело в том, что мой хозяин – очень набожный человек.

– Шутите?

Юноша улыбнулся.

– Думаете, я вас обманываю?

Даже не знаю, что удивило меня больше: новость о набожности опекуна или улыбка его подручного.

– Как‐то непохоже, что он и впрямь такой.

– Отчего же вы сомневаетесь? – спросил секретарь. Сейчас, когда его нанимателя не было рядом, он вдруг заговорил почти игриво.

– Набожность видно со стороны, – пояснила я, вспомнив часовню, в которой опекун устроил себе кабинет. Выходит, у него в доме даже нет алтаря!

– Мой хозяин не привык ею кичиться, – быстро ответил секретарь.

– Какой‐то он чересчур скрытный, – заметила я.

– В каком это смысле?

– Не припомню, чтобы он приглашал к себе священника.

Секретарь скривился, точно я сказала в адрес его хозяина нечто оскорбительное, назвала реформистом или протестантом.

– Благочестие не выставляют напоказ, – с упреком возразил он.

– По-вашему, Роберваль знает, что такое скромность? С трудом верится.

– Путешественнику нужна дерзновенность.

– Ну да, как и должнику, чей дом осаждают кредиторы.

– Что поделать, таковы уж издержки его занятия.

Его спокойствие уже начинало меня злить.

– Весь дом слышит, как кредиторы требуют у него денег! – воскликнула я. – Слуги знают, что хозяин задолжал, и про назначение тоже слышали. Так зачем ему скрываться? Я у него под опекой, а вы… выступите как свидетель. Не обрекайте меня на жизнь в неведении. Ответьте, чтобы я знала, чего ожидать: когда он отплывает и что будет со всеми нами?

Секретарь внимательно посмотрел на меня. Свет, преломлявшийся в цветных стеклах, окрасил половину его лица зеленым, а половину – золотым. И мысли юноши, казалось, тоже раздваиваются: глядел он на меня с сочувствием, но отвечал осторожно и неохотно.