Няня снова на меня шикнула. Я видела, как она тревожится и переживает, что ничем не в силах мне помочь.

– Я буду помалкивать, пока он сам не спросит, – пообещала я.

– С Богом! – прошептала Дамьен. Она искренне боялась за меня, да и мне было не по себе, несмотря на храбрые речи. Я надеялась, что опекуном руководят добрые намерения, но нет-нет да и спрашивала себя: а если нет? Что мне тогда делать? Я уповала на благосклонность Роберваля, но вдруг я впала в немилость? Неизвестно, что он предпримет, когда мы останемся наедине. Идя за Алис, я чувствовала себя пленницей, которую ведут на суд. Узкая лестница сковывала движения, точно тюремная камера.

– Может, зайдешь со мной? – попросила я Алис у дверей в большую комнату опекуна.

– Нельзя, – ответила она.

– А постоять у самых дверей?

Она покосилась на меня с сомнением. Я впервые видела бойкую служанку в таком смятении.

– Тоже нельзя, – наконец ответила она.

– Ну хотя бы секундочку! – взмолилась я.

Девушка замялась, но все‐таки сжалилась надо мной.

– Хорошо.

Я вошла в комнату, а Алис шмыгнула следом. Я была безмерно ей благодарна: еще бы, ведь она рисковала положением и могла навлечь на себя гнев хозяина.

– Кузина, – кивнул мне опекун, стоявший у стола. – Иди-ка сюда, – позвал он, но тут заметил мою спутницу. – Оставь нас, – приказал он девушке.

Не успела я обернуться, как Алис уже выскользнула за дверь – проворная, словно тень.

– Садись со мной, – велел опекун, придвинув к своему стулу второй.

Я опустилась на сиденье, стараясь держать спину как можно прямее. Взгляд упал на стол. На нем была разложена карта.

– Посмотри на меня, – потребовал Роберваль.

Его строгий тон меня напугал, но, подняв глаза, я увидела на лице кузена беззлобное и даже участливое выражение.

– Расскажи, как поживаешь.

– В добром здравии, – ответила я.

– Играешь на инструменте?

– Да.

– А книгу изучаешь?

– Да, господин, каждый день читаю псалмы.

– Про это я знаю.

– Вы прочли мое письмо, – пробормотала я.

– Оно чудесно написано, – похвалил опекун. – А теперь продемонстрируй-ка мне свои познания.

– Познания? – нервно переспросила я.

– Да. Почитай мне псалмы наизусть.

Хоть я и выучила их немало, ни один стих не приходил на ум.

– Можно сбегать за книгой? – спросила я.

– Нет. Если ты выучила стихи как следует, они должны быть начертаны у тебя в сердце, а не на книжных страницах, – с мягким укором возразил Роберваль.

– Что‐то никак не могу ничего вспомнить, – честно призналась я. Слишком уж неуютно было вот так сидеть рядом с ним.

– А ты постарайся.

– Но…

– Напряги ум.

– «Господь, молю, не покарай меня во гневе», – выпалила я.

– Отлично! – обрадовался опекун. – Продолжай.

– «Да не впаду в немилость я Твою».

– Что это значит? – спросил Роберваль.

Его вопрос сбил меня с толку. О подтексте я вообще не задумывалась: мне казалось, что эти строки означают ровно то, что написано.

– Ну, он просит не покарать его во гневе. Не хочет впасть в немилость Господа, – смущенно повторила я.