– Ну, он просит не покарать его во гневе. Не хочет впасть в немилость Господа, – смущенно повторила я.

– Кто – он?

– Его величество царь Давид.

– А почему?

– Потому что он согрешил.

– Раз согрешил, отчего же молит о милости? Почему не принимает Господню кару?

Я снова не нашлась с ответом.

– Чего ты так боишься? – строго спросил опекун.

«Так мы ведь с вами тут наедине, – мысленно напомнила я, – и я всецело в вашей власти». Но вслух сказала другое:

– Боюсь разочаровать вас.

Роберваль смягчился.

– Слышал, ты хочешь продолжить учебу.

Значит, секретарь ему доложил.

– Да, мне бы хотелось, чтобы чудесные учителя, что воспитывали меня когда‐то, и дальше мне преподавали.

– Не могут же они сюда приехать.

«Разве им что‐то мешает кроме вас?» – снова подумала я, но промолчала.

А Роберваль тем временем продолжал:

– Ты уже достаточно взрослая, чтобы основательно изучать книги и музыку.

– Простите… – начала я.

– За что?

– За то, что думала, будто достаточно изучила и то, и другое.

Роберваль улыбнулся.

– Учителя тебе ни к чему. Если хочешь заниматься музыкой, я дам тебе несколько уроков. А в сборнике псалмов содержатся и законы благочестия, которым необходимо следовать, и примеры того, как Господь преображает душу, готовую впустить в себя Божественную милость. Псалмы – это зеркало, в котором мы видим свои недостатки. – Он заглянул мне в глаза. – Слово Господне служит нам зеркалом.

– Да, – только и сказала я, потому что спорить тут было не о чем.

– Попробуй еще разок.

– «Я на распутье, милостивый Боже. Помилуй, исцели! Грех тело гложет», – тихо произнесла я.

Роберваль кивнул и посмотрел на меня с одобрением.

– Теперь можешь идти. А в следующий раз сыграешь мне.

Я сделала реверанс, повернулась и направилась к двери. Я двигалась плавно, как подобает, и спина у меня была безукоризненно прямой, но, едва оказавшись за дверью, где опекун уже не мог меня видеть, я бегом бросилась вверх по лестнице.

– Ну? Что он сказал? – кинулась ко мне Дамьен, когда я перешагнула порог.

– Его не поймешь, – тяжело дыша, ответила я. – Он словно священник, который печется о спасении моей души.

– Где это видано? – изумилась няня.

– А еще, оказывается, он человек образованный и готов давать мне уроки.

– Наедине?

– Это еще не все. Он хочет, чтобы я ему сыграла.

– Нехорошо, – нахмурилась няня. – Не может же он заявиться к тебе в покои!

– Он велел мне самой спуститься.

– А у него разве есть инструмент? – с подозрением спросила няня.

– Не видела, – честно призналась я.

Но когда опекун послал за мной и я снова пришла к нему в комнату, там меня уже ждал верджинел, подготовленный слугами. Этот инструмент был больше моего, и его даже не требовалось ставить на стол, потому что у него имелись свои ножки. Верджинел Роберваля был прекрасен во всем. Когда опекун поднял крышку, я увидела, что по краю инструмент украшен вереницей листьев, вырезанных из дерева. Резьба напоминала узоры из виноградных лоз на полях иллюминированных рукописей . Над клавишами поблескивала золотыми буквами надпись: OMNIS SPIRITUS LAUDET DOMINUM – «Пусть все, кто только дышит, восславят Господа».