Мне страшно было подойти к столь великолепному инструменту, но Роберваль придвинул мне стул.

– Иди сюда. Садись и покажи свои умения.

– Знаете, я ведь играю не так уж и хорошо… – попробовала возразить я.

– Садись, – повторил опекун.

Тут‐то я и угодила в ловушку. Если сыграю плохо, думала я, он будет недоволен, но если вообще откажусь, он рассердится еще сильнее!

Я села и начала играть павану – неспешную и печальную мелодию, которую неплохо выучила и часто повторяла. Вот только клавиши тут были непривычной ширины и звучали звонче, чем у моего верджинела.

Я испуганно отдернула руки.

– Что такое? – спросил опекун.

– Не ожидала, что будет так громко.

Роберваль рассмеялся. На моей памяти он еще ни разу не был таким веселым.

– Ты так подскочила, будто пальцы обожгла!

– Простите.

– Вот послушай, – сказал он и придвинул свой стул к моему, а потом опустил руки на клавиши и заиграл так уверенно, что павана тотчас наполнила всю комнату. Каждая нота звучала чисто и звонко, каждый аккорд был смелым и отчетливым.

– Как здорово! – восхитилась я, когда он закончил.

Наверное, Роберваль почувствовал во мне подлинный восторг, а не страх или ложную скромность. Иначе почему опекун вдруг взглянул на меня с такой нежностью?

– Я и тебя научу.

Потом я стала играть снова, только в этот раз под руководством Роберваля. Если я слишком робко касалась клавиш, он говорил: «Так не пойдет» – и требовал, чтобы я еще раз взяла ноту с нужной силой. Если я промахивалась мимо клавиши или попросту не успевала вовремя дотянуться до нужной, он накрывал мои руки своими, исправляя их положение, и показывал, как надо брать аккорд. Очень странно было сидеть с ним бок о бок и чувствовать на себе его пальцы. Это казалось неправильным и в то же время необходимым. Я старалась не смотреть на кузена, но чувствовала его мастерство. А музыка, точно река, струилась сквозь нас обоих.

– Ну что, поняла? – спросил он, когда мы доиграли павану, и убрал руки.

– Да, – ответила я. – Спасибо вам за урок.

– Хорошо, – сказал он. – Придешь еще.

Я быстро убедилась, что у опекуна и впрямь есть чему поучиться, и надеялась, что он будет обращаться со мной по-отечески. Если я играла хорошо, он смотрел на меня с гордостью. Склонялся к инструменту, тихо напевая себе под нос нужную мелодию, и, если я не допускала ни одной ошибки, говорил: «Великолепно! Ты играешь божественно – нужно только с ритма не сбиваться». Эти слова наполняли радостью мое сердце.

Однако бывали у Роберваля и минуты гнева. Если я брала не ту ноту, опекун бил меня по костяшкам деревянной линейкой. Пальцы тут же обжигало болью, но стоило мне вскрикнуть, как он обзывал меня бестолочью. Моя робость не на шутку его злила. После наказаний я сбивалась, потеряв уверенность в своих силах, и начинала ошибаться еще чаще, только распаляя его гнев. И тогда мне особенно хотелось, чтобы опекун вновь заговорил со мной нежно, чтобы похвалил и ободрил. Так он постепенно внушил мне странную покорность. Я боялась его уроков и в то же время жаждала их.

Как‐то раз после занятий музыкой он решил проверить мою память и велел прочитать ему наизусть несколько псалмов. При этом он вооружился книгой, чтобы меня проверять, но я декламировала бойко, так что Роберваль быстро пришел в доброе расположение духа. Отложив книгу в сторону, он коснулся моего плеча, пока я читала по памяти тридцать седьмой псалом.

– «Дано богатство праведным…» – Его рука задержалась у меня на плече, и я подняла глаза.