– «Дано богатство праведным…» – Его рука задержалась у меня на плече, и я подняла глаза.

– А дальше? – спросил он.

Вспоминай, вспоминай скорее, твердила я себе.

– «Дано богатство праведным, хоть и бедны они…»

– Посмотри на меня, – велел опекун, не убирая руки. Заглянув ему в глаза, я продолжала читать псалом, хотя уже не понимала слов.

– «А руки грешников…» – произнесла я и запнулась.

– Так-так, что же будет с руками грешников? – поинтересовался Роберваль.

Я покачала головой.

– Продолжай. Ты же выучила.

– Не знаю.

– Встань.

Я повиновалась в надежде, что сейчас он отправит меня к себе в комнату, но не тут‐то было. Роберваль обошел меня и заломил мне руки за спину.

– «А руки грешников…» – повторил он.

– Отпустите, пожалуйста! – ахнув от боли, взмолилась я.

– Читай дальше, – потребовал он, все больнее выкручивая мне предплечья. Казалось, еще немного, и он их просто оторвет. – Чем заканчивается стих? «А руки грешников…»

Я всхлипнула.

– «Да сокрушатся».

– Давно бы так, – сказал он и отпустил меня.

Я тяжело опустилась на стул.

Роберваль сел рядом и выждал немного, чтобы я успела прийти в себя. Но мне все равно не хватало смелости заглянуть ему в глаза.

– А как твои руки? Кости целы? – строгим голосом спросил он.

– Д-да… – промямлила я. В плечах пульсировала боль, мышцы саднило, а на коже наверняка остались багровые отпечатки его пальцев.

– Может, из тебя рекой льется кровь?

– Нет.

– Тогда почему ты так съежилась?

– Вы меня напугали.

Удивительно, но такой ответ его даже обрадовал. Во взгляде зажглась доброта, а злость точно ветром сдуло.

– Дочитай псалом до конца.

– Не могу.

– Не можешь или не хочешь?

На это я ничего не ответила. Взгляд опекуна мгновенно ожесточился.

– Тогда иди наверх учить стихи.

Я не двинулась с места. Мне сделали больно, меня унизили. Душа вдруг взбунтовалась.

– Можешь идти, – повторил Роберваль, но я не шелохнулась. – Позови служанок и ступай наверх, – еще раз сказал он, но я и тогда не послушалась. Опекун махнул рукой и вышел из комнаты – его ждали другие дела.

Пытаясь выровнять дыхание, я неотступно думала о Робервале. Почему он то добр, то жесток со мной? Отчего играет со мной, будто кошка с мышкой? Сколько удовольствия он испытывает, когда вдруг забирает то, что сам же и подарил, когда отчитывает, хотя еще совсем недавно хвалил. Казалось, он радуется, когда я хорошо играю, но и мои ошибки вызывали у него бурное ликование. Когда я сбивалась и теряла веру в себя, он упрекал меня и насмехался. Когда мне было обидно и горько, нападал, чтобы ранить еще сильнее.

Я вспоминала свое рвение на уроках и досадовала на саму себя. И как мне вообще взбрело в голову, что я могу заручиться расположением этого человека? Его интерес опасен, а любовь груба. Он учит так, что потом синяки остаются. Хорошо хоть, ушел из комнаты, дал мне наплакаться вдоволь, подумала я.

А потом вдруг поняла, что не одна. Дверь в кабинет, примыкавший к комнате Роберваля, открылась. Ко мне выбежал секретарь.

– Встать сможете?

– Вы что, подслушивали? – возмутилась я.

– Давайте я вам помогу.