– Тут я с тобой согласен.

   Он упирался в пол широко расставленными ногами, сопротивляясь скорости движения, а я начала задумываться, зачем я здесь сижу. Не то чтобы мне это не нравилось… Мы выехали на скоростную магистраль, огибавшую город; мое авто бежало метрах в двадцати за нами.

   – Раз уж ты здесь, – заговорил он вдруг, – я бы хотел с то-()ой посоветоваться,

   – Нет проблем, – ответила я, думая, что он перескакивает с предмета на предмет еще круче, чем Ник.

   В салоне становилось жарковато, я развязала пояс пальто.

   – Класс, – сказал он, открывая чехол с гитарой и вынимая из зеленого бархата дивный инструмент. У меня глаза округлились. – Я на солнцеворотном концерте хочу спеть новую песню. – Он помедлил. – Ты же знаешь, что я буду играть в Колизее?

   – У меня есть билеты, – сказала я с растущим воодушевлением.

   Билеты купил Ник. Я боялась, что он их сдаст, и я опять, как обычно, пойду в сочельник на Фаунтейн-сквер участвовать в лотерее на право поставить там церемониальный круг. Огромный выложенный камнем круг на площади весь год был недоступен для простых смертных, за исключением дней солнцестояния и Хэллоуина. Но сейчас я начинала надеяться, что праздник мы проведем вместе.

   – Здорово! – сказал Таката. – Я надеялся, что ты там будешь. В общем, у меня там есть тема о вампире, тоскующем о недоступной для него женщине, и я не знаю, какой припев выбрать. Рипли нравится тот, что помрачнее, а Эрон хвалит другой.

   Он вздохнул с непривычной тревогой. Вервольф Рипли играла у него на ударных – единственный участник его группы, который был с ним чуть не с самого начала. Говорили,что именно из-за нее никто другой в группе больше года не удерживался.

   – Я хотел первый раз спеть ее живьем на солнцестояние, – продолжил он. – Но потом решил выпустить ее сегодня на радио, чтобы Цинциннати сперва ее послушал. – Он ухмыльнулся, разом показавшись моложе. – Кайфа больше, когда они подпевают.

   Он глянул на гитару на коленях и тронул струну. Звук задрожал по салону. У меня плечи дернулись, а Дженкс нервно булькнул. Таката вопросительно на меня посмотрел.

   – Ты мне скажешь, который лучше? – спросил он, и я кивнула.

   Персональный концерт? Да, это мне но вкусу. Дженкс булькнул опять.

   – О'кей. Она называется «Красные ленты».

   Глубоко вдохнув, Таката расслабился. Глядя в никуда, подстроил ту самую струну. Тонкие пальцы изящно скользнули на струны, и, чуть склонив голову, он запел.

   – Слышу пенье твое за стеною и улыбку вижу через стекло. Я твою слезу осушу мечтою, не воротится – что прошло. Я и не знал, что живу тобою, никто не сказал, что мучение – зло. – – Голос у него смолк на мучительном звуке, который принес ему славу. – Никто не сказал мне. Никто не сказал, – закончил он почти шепотом.

   – О-о-о, здорово, – выдохнула я, гадая, неужто он на самом деле думает, что я смогу правильно выбрать.

   Блеснула улыбка, мгновенно разрушившая его сценический образ.

   – Ладно, – сказал он, снова склоняясь над гитарой. – Вот второй.

   Аккорд оказался мрачнее, прозвучал почти диссонансом. У меня по спине пробежала дрожь, я поежилась. Таката сменил позу – он будто сломлен был страданием. Вибрация струн пронизывала до костей, и я глубже вдавилась в спинку сиденья. Гул двигателя словно вбивал музыку прямо в меня.