Самуэл несколько раз останавливался на несколько секунд и прислушивался, прижав ладонь к уху. Ничего подозрительного он, похоже, не слышал, но спокойнее от этого не становилось.

Мы шли ещё около часа. Темп постепенно падал сам собой, несмотря на все попытки его сохранить. Сначала перестали почти бежать и перешли на быстрый шаг, потом шаг стал неровным, с короткими рывками на ровных участках и тяжёлыми подъёмами через овраги.

Я заметил, что Али начал прихрамывать.

— Нога?

— Натёр. Ерунда.

— Покажи.

— Некогда.

Он был прав. Останавливаться ради мозоли сейчас было нельзя, если только кожа не слезла до мяса. Али изменил постановку ступни и продолжил идти, хотя по его лицу было видно, чего ему это стоит.

Богдан тоже держался на одном упрямстве. Он несколько раз отставал, устраивая на ходу ложные следы, сворачивал в сторону, проходил десяток метров по мягкой земле, потом возвращался по камням. На одном из таких участков он оставил ещё одну гранату с растяжкой, не сообщив подробностей, только коротко бросил:

— Если пойдут точно за нами, найдут.

— Сколько осталось?

— Две мины, три гранаты, направленная и тротил.

— Пока больше ничего не ставь. Может пригодиться ближе к пойме.

Он кивнул, тяжело выдохнул и занял место в строю.

К середине дня жара стала почти осязаемой. Она давила сверху и снизу, от нагретой земли поднимался горячий воздух, пот заливал глаза, а форма прилипла к телу. Комары исчезли, зато появились мелкие мухи, которые лезли в лицо, садились на губы и забивались под воротник.

Самуэл наконец вывел нас к небольшой яме, на дне которой сохранилась мутная вода. Это был не ручей, а длинная лужа, оставшаяся после дождей, с зелёной плёнкой по краям и следами животных на берегу.

Проводник опустился возле неё и показал, что воду можно пить после обеззараживания.

— Пять минут, — сказал я. — Набираем воду, обрабатываем ноги и сразу дальше.

Мы упали на землю, даже не выбирая место посуше. Али снял ботинок, и я увидел, что носок пропитан кровью. На пятке кожа сошла большим лоскутом.

— Ерунда, говоришь?

— А что я должен был сказать? Что мне больно и я больше не могу?

Он достал индивидуальный пакет, но пальцы у него дрожали настолько, что он не мог разорвать упаковку. Богдан молча забрал пакет, обработал рану и туго заклеил пятку несколькими слоями пластыря.

Я тем временем набрал воду во фляги, бросил таблетки и заставил себя не пить сразу. Забрав у Али рюкзак, я предложил запасные батареи к себе, смотря на них почти с ненавистью. Теперь лишние два килограмма придётся нести мне. Самуэл намочил лицо, затем лёг на живот и приложил ухо к земле. Несколько секунд он слушал, потом поднялся и посмотрел назад.

— Что-то слышишь? — спросил я.

Он покачал головой. Это ничего не доказывало. Преследователи могли отстать, могли идти параллельно или ждать, пока нас снова обнаружит вертолёт.

Пять минут закончились слишком быстро.

— Подъём. — Ненавидя сам себе через силу выдохнул я.

Богдан посмотрел на меня с таким выражением, будто хотел послать куда подальше, но вместо этого просто поднялся. Али натянул ботинок поверх перевязанной пятки, болезненно скривился и тоже встал.

— Темп тот же, — сказал я. — До вечера должны выйти к следующему ручью.

— Тот же это какой? — хрипло спросил Богдан. — Быстро ползущая смерть?

— Примерно такой.

Он усмехнулся, но смех получился безрадостным. Мы снова вошли в буш. Теперь каждый шаг приходилось буквально вырывать у собственного тела. Мышцы сводило, плечи горели под лямками рюкзака, ладони были исцарапаны, а во рту стоял вкус пыли и крови от растрескавшихся губ. Я уже не чувствовал боли, всё тело превратилось в один большой источник тупой усталости.