В. Распутин — В. Курбатову

6 августа 2001 г.

Иркутск

Прости ты меня, многогрешного, за молчание. Стал я поддаваться хандре, а она вяжет по рукам и ногам, и лучше теперь понимаю Савелия, который не хочет никого ни видеть, ни слышать. Но и твое первое письмо было нерадостное, а второе пробудило меня тем, что есть, оказывается, люди, да еще и из литераторов, которые дарят поместья. Ну и ну! Теперь, выходит, и у тебя хоть маленькая, да Ясная Поляна, ты и без нее много работал, что же теперь ты наворочаешь! Литературы не стало, я с тобой в этом согласен, но поддергивать-то ее, вытаскивать-то ее из небытия кому-то надо, а ты и в этом деле не сложил руки.

Мне же отчитаться за лето не в чем, сплошная тягомотина, а в ней даже и суета была тяжелая. Через две недели лечу в Москву, а на следующий день в Калининград-Кёнигсберг, где богатым изданием за счет железной дороги выпустили мой двухтомник. Это, разумеется, наложило обязательства как перед дорогой, так и перед издательством. Затем книжная ярмарка, а после нее хочу все-таки дня на два съездить в Ясную Поляну. Но никуда не хочется и ничего не хочется, хоть заваливайся в спячку. Все чаще вспоминаю свою мать, свою Нину Ивановну, которая весь последний перед кончиной год была в дремотном состоянии. Сидит с открытыми глазами, а ничего ей уже не надо было, и даже ела столь помалу, что непонятно, чем и держалась. Естественная смерть — это все-таки не прерывание жизни, а медленное засыпание, постепенное отрешение от всего, что составляет жизнь. Вот так же и бабушка моя уходила. И как хорошо, что не надо ей было не в Кёнигсберг, ни в Москву и что некорыстные ее обязанности были серьезней моих.

Дачу мою, слава Богу, не заливало, поскольку она выше плотины, которая является еще и регулятором стока. Но сейчас опять льют беспрерывные дожди, и все мои грядки лежат в воде. Впервые за неделю вот только сейчас, на последней строке, выглянуло из кромешной тьмы солнце. Твое имя, видимо, там в почете. Надо было мне давно сесть за это письмо.

В. Курбатов — В. Распутину

2 марта 2002 г.

Псков

Савелий сказал, что ты в Москве, и мне захотелось перекинуться словцом. Собираюсь «в натури» приехать, да когда еще соберусь. Звали на какой-то пленум кинематографистов, чтобы поговорить об общем состоянии культуры, и дорогу обещали оплатить, но оказалось, что они собираются в начале первой недели Великого Поста, а я уж много лет эту первую неделю провожу в родной церкви и обыкновения этого менять не хочу. Вот разве пораньше выпадет оказия. Или уж к середине поста.

Перепечатал письма Виктора Петровича ко мне. Их набралось на 130 компьютерных листов. Ох и попадает там мне, тебе, Василию Ивановичу, а заодно и Можаеву с Абрамовым. Не представить, чтобы в еврейской литературе сочинители так пушили друг друга. Впрочем, оттого у них литературы-то и нет, а есть, как говаривал Георгий Васильевич Свиридов, — «нажеванная». Это он про Бродского однажды так сказал, «нажеванное», а я на здешнем Пушкинском театральном фестивале процитировал. Эх и навалились на меня Рецептер с Рассадиным, Свободин с Кушнером. На Георгия-то Васильевича не решались, а всё поворачивали так, что это я сам сочинил. Но поняли сразу, о чем речь.

Оттого и обиделись, что поняли. И не за Бродского, а за свое «нажеванное». Хотя это уже не у одних евреев, а и наша матушка, русским-русская литература тоже по этому книжному пути пошла. Впрочем, и герой-то нынешний тоже в реальности больше на цитату похож. Словно не сам живет, а кого-то изображает, так что чего с литературы спрашивать. Читаю вот прохановский «Гексоген»: гимн, плач, все на свете. А тоже ведь литература перевешивает, театральные эффекты загораживают живое страдание.