Варни обвел взглядом залу. Его взор переходил с одной дамы на другую, пока наконец не остановился на самой королеве, но с выражением глубочайшего благоговения.

– В этой зале, – произнес он, – я не вижу локонов, достойных подобных сравнений, если только не там, куда я не дерзаю поднять свои взоры.

– Что такое, наглец вы этакий! – рассердилась королева. – Вы осмеливаетесь намекать…

– О нет, ваше величество, – ответил Варни, прикрывая глаза рукой, – но меня ослепили лучи майского солнца.

– Довольно, хватит, – сказала королева, – ты просто сумасшедший.

И, резким движением отвернувшись от него, она пошла туда, где стоял Лестер.

Во время диалога королевы с Варни в зале, как бы по мановению жезла восточного мага, воцарилась атмосфера напряженного любопытства вместе с надеждами, опасениями и страстями, всегда волнующими придворные круги. Все застыли на местах и перестали бы даже дышать, если бы это позволили законы природы. Все было накалено до предела, и Лестер, видя, как кругом желают или страшатся его триумфа или опалы, забыл то, что ему было раньше внушено любовью, и сейчас не думал ни о чем, кроме успеха или позора, зависящих от одного кивка Елизаветы и преданности Варни. Он быстро вернул себе самообладание и приготовился сыграть свою роль в предстоящей сцене. Судя по взглядам, которые бросала на него королева, он понял, что слова Варни, что бы он ни говорил, оказались к его выгоде. Елизавета недолго томила его неизвестностью. Ее более чем милостивое обращение к нему определило его триумф в глазах его соперника и всего английского двора.

– У вас этот Варни – весьма болтливый слуга, милорд, – сказала она. – Хорошо, что вы не посвящаете его ни во что такое, что могло бы повредить вам в нашем мнении. Поверьте мне, он непременно бы проболтался.

– Но промолчать перед вашим величеством было бы изменой, – подхватил Лестер, изящно преклонив одно колено. – Я хотел бы, чтобы мое сердце было обнажено перед вами больше, чем это мог бы сделать язык любого слуги.

– Неужели, милорд, – сказала Елизавета, бросая на него нежные взоры, – в вашей жизни нет ни одного уголка, который вы не желали бы скрыть завесой? Ага, я вижу, что этот вопрос вас смутил. Но ваша королева знает, что она не должна слишком глубоко вдумываться в причины, заставляющие ее подданных верно служить ей. Иначе она увидела бы то, что могло бы – или по крайней мере должно было бы – ее разгневать.

Успокоенный ее последними словами, Лестер разразился целым потоком выражений глубокой и страстной преданности, которые в ту минуту, быть может, и не были совершенно лицемерными. Противоречивые чувства, владевшие им раньше, уступили место яростной стремительности, с помощью которой он решил удержаться в положении любимца королевы. Никогда еще он не казался Елизавете таким красноречивым, таким красивым, таким привлекательным, как теперь, когда, стоя на коленях, он заклинал ее лучше отобрать от него все его достояние, но только оставить ему право именоваться ее слугой.

– Возьмите от несчастного Дадли, – воскликнул он, – все то, чем сделали его ваши милости, и прикажите ему снова стать джентльменом‑бедняком, каким он был, когда лучи вашего величества впервые засияли для него. Оставьте ему лишь плащ и меч, но позвольте гордиться тем, что он по‑прежнему пользуется – и никогда не утрачивал ни словом, ни делом – расположением своей обожаемой королевы и повелительницы!

– Нет, Дадли, – промолвила королева, одной рукой поднимая его, а другую протягивая ему для поцелуя, – Елизавета не забыла, что, когда вы были бедным дворянином, лишенным своих наследственных прав, она была такой же бедной принцессой и в борьбе за нее вы тогда поставили на карту все, что вам осталось в дни опалы, – вашу жизнь и честь.