– Да!

– Ах ты негодяй, лживый негодяй! – воскликнул Лестер, придя в ярость. Но он не в силах был добавить ни слова к фразе, которую начал с таким неистовым пылом.

– Нет, милорд, – вмешалась королева, – мы оградим, с вашего разрешения, этого человека от вашего гнева. Мы еще не закончили с ним разговора. Так вот, знал ли ваш хозяин, лорд Лестер, о вашей проделке? Говори правду, приказываю тебе, и я сама поручусь за твою безопасность, кто бы тебе ни угрожал.

– Всемилостивейшая государыня, – сказал Варни, – если говорить правду, как на духу, то милорд‑то и был всему причиной.

– Ах ты подлец, ты хочешь предать меня? – крикнул Лестер.

– Продолжай, – быстро сказала королева, обращаясь к Варни, залившись румянцем, со сверкающими глазами, – продолжай. Здесь не повинуются ничьим приказам, кроме моих.

– Они всесильны, государыня, – ответил Варни, – и от вас не может быть тайн. Но мне не хотелось бы, – добавил он, озираясь кругом, – говорить о делах моего господина в присутствии чужих ушей.

– Отойдите в сторону, милорды, – приказала окружающим королева. – А ты продолжай. Какое отношение имеет граф к твоей мерзкой интриге? Только смотри, милейший, не клевещи на него!

– Я далек от стремления опорочить своего благородного покровителя, – возразил Варни, – но вынужден признать, что какое‑то глубокое, всепоглощающее, хотя и тайное чувство недавно овладело им, отвлекло его от домашних забот, которыми прежде он занимался с такой священной тщательностью, и дало нам возможность совершать разные проступки, которые, как вот в этом случае, отчасти позорят и его самого. Без этого я не имел бы ни возможности, ни досуга совершить проступок, навлекший на меня его немилость – самую тяжелую, какую только возможно, если не считать, конечно, еще более ужасного гнева вашего величества.

– И только в этом смысле, и ни в каком ином, причастен он к твоей вине? – спросила Елизавета.

– Конечно, государыня, ни в каком ином, – подтвердил Варни. – Но с тех пор, как с ним что‑то стряслось, он уже сам не свой. Взгляните на него, государыня, как он бледен, как весь дрожит. Как все это непохоже на его обычные манеры, полные величия! А почему, скажите, ему бояться вашего величества? Ах, государыня, все началось с той минуты, как он получил этот роковой пакет!

– Какой пакет и откуда? – живо спросила королева.

– Откуда, государыня, не могу догадаться. Но я его приближенный и знаю, что он с той поры носит вокруг шеи идущий до самого сердца локон, на котором подвешен крохотный золотой медальон в форме сердца. Когда граф один, он с ним разговаривает, не расстается с ним даже во сне… Никакой язычник не поклоняется так усердно своему идолу!

– Ты плут, сующий нос не в свои дела, если ты так подглядываешь за своим господином, – сказала Елизавета, покраснев, но не от гнева, – да вдобавок и болтун, если рассказываешь о его безумствах. А какого цвета локон, о котором ты тут мелешь какую‑то чепуху?

Варни ответил:

– Поэт, государыня, назвал бы его нитью из золотой ткани, сотканной Минервой. Но мне кажется, что он светлее даже чистейшего золота и скорее, пожалуй, похож на последний солнечный луч на закате тихого весеннего дня.

– Ну, знаете, вы сами поэт, мистер Варни, – с улыбкой сказала королева. – Но я не могу с такой быстротой улавливать ваши редкостные метафоры. Взгляните на этих дам, есть ли, – тут она приумолкла, стараясь принять совершенно равнодушный вид, – есть ли среди них такая, у кого цвет волос напоминает этот локон? Не любопытствуя, конечно, насчет любовных тайн лорда Лестера, я хотела бы все‑таки узнать, какие локоны похожи на нить из ткани Минервы или… как это вы сказали… на последние лучи майского солнца.