– Эге, – ответил трактирщик со смехом, – и тот, кто встретится с ним, найдет в нем достойного противника, ибо этот разносчик – здоровый парень.

– Здоровый? – переспросил Голдтред.

– Здоровый? – передразнил хозяин. – Да, клянусь петухом и сорокой, он такой же здоровенный малый, как тот, что отдул Робина Гуда, об этом и в песне поется:

Свой меч Робин Гуд и выхватил тут,

И разносчик схватил свой меч;

И так был избит им Робин Гуд, ‑

Ну, просто ни встать, ни лечь!

– К чертям его, мерзавца, пропади он пропадом! – сказал лавочник. – Раз уж он из таких, нет смысла с ним связываться! А теперь скажи мне, Майк, честный мой Майк, как носится голландское полотно, которое ты у меня выиграл?

– Спасибо; как видишь, очень хорошо, мистер Голдтред. В знак благодарности предлагаю тебе выпить еще. Наполни‑ка нам графин, буфетчик!

– Больше тебе не выиграть голландского полотна на такое пари, дружище Майк, – промолвил лавочник. – Бирюк Тони Фостер ругает тебя на чем свет стоит и божится, что впредь тебя и на порог не пустит, потому что от твоих богохульств крыша в христианском доме может рухнуть!

– Неужто так и сказал этот паршивый, лицемерный скряга? – заорал Лэмборн. – Ну, так он сегодня же явится сюда, в дом моего дядюшки, и выслушает здесь мои приказания. Я вызвоню ему такую проповедь, что он подумает, будто сам дьявол трясет его за шиворот только за то, что он слушает меня!

– Ну нет, это уж ты перехватил! – сказал лавочник. – Тони Фостер прибежит на твой свист? Увы, старина Майк, ступай‑ка лучше проспись!

– Вот что я скажу тебе, сухопарый болван! – запальчиво воскликнул Лэмборн. – Ставлю пятьдесят золотых против пяти первых полок твоей лавки со всем добром, считая снизу от окошка, что я заставлю Тони Фостера явиться сюда, в трактир, прежде чем кружка успеет трижды обойти нас.

– Нет, на такое пари я не пойду, – сказал лавочник, слегка протрезвев от предложения, которое явно указывало, что Лэмборн слишком близко знаком с тайниками его лавки. – На такое пари я не согласен; но, если хочешь, ставлю пять золотых против пяти, что Тони Фостер не выберется из дому и не пойдет в трактир после вечерней молитвы ни ради тебя, ни ради кого бы то ни было.

– Идет! – решил Лэмборн. – Ну, дядюшка, держи заклады и зови кого‑нибудь из твоих мальчишек‑цедильщиков: пусть немедля слетает в Камнор‑холл, передаст эту записку мистеру Фостеру и скажет, что я, его земляк Майкл Лэмборн, хочу побеседовать с ним здесь, в замке моего дядюшки, по делу чрезвычайной важности. Лети во весь опор, мальчуган, потому что солнце уже садится, а негодяй заваливается спать вместе с курами, чтобы сберечь свечное сало… Брысь!

Гонец пустился в путь, – а приятели продолжали пить и веселиться, пока он не вернулся с ответом, что мистер Фостер сейчас придет.

– Выиграл, выиграл! – закричал Лэмборн, бросаясь к закладу.

– Нет, подождем: пусть сначала он явится, – возразил лавочник, преграждая ему дорогу.

– Какого черта! Он уже у порога, – настаивал Лэмборн. – Что он сказал тебе, мальчик?

– С позволения вашей милости, – ответил гонец, – он высунулся из окна с ружьем в руках, а когда я со страхом и трепетом передал ваше поручение, он состроил кислую рожу и заявил, что ваша милость может отправляться в загробные сферы.

– Иными словами – в преисподнюю, – сказал Лэмборн.