– Вы правы, ей‑богу правы, – ответил Уэйленд, ибо это был он. – Превосходный совет, но, по‑моему, несколько опасный. А вдруг Фостер неожиданно вернется?

– Очень возможно, – подтвердил хозяин.

– Или вдруг, – продолжал Уэйленд, – леди не захочет меня видеть?

– И это возможно, – согласился Джайлс Гозлинг. – Удивляюсь, что мистер Тресилиан так заботится о женщине, которой до него и дела нет. Как в том, так и в другом случае я могу попасть впросак, а потому мне не очень‑то нравится ваш совет.

– Согласитесь, однако, любезный мистер слуга, что дело это касается вашего хозяина, а не меня; вам лучше знать, чем вы рискуете, а уж тем более – готовы ли вы пойти на такой риск. Но вам нечего ждать, что другие осмелятся сделать то, на что не решаетесь вы.

– Погоди, погоди, – прервал его Уэйленд, – скажи мне только одно… тот старик тоже едет в Камнорхолл?

– Думаю, что да, – сказал хозяин. – Их слуга говорил, что должен доставить туда их пожитки; но эль подействовал на слугу так же, как Канарское на Майкла.

– Довольно, – решительно заявил Уэйленд. – Я расстрою козни этого старого злодея. Его гнусная рожа перестает внушать мне страх, и во мне растет лютая ненависть. Помоги мне взвалить на спину мой короб, любезный хозяин… Берегись, старый Альбумазар, в твоем гороскопе есть зловещий знак, и находится он в созвездии Большой Медведицы.

С этими словами он взвалил на плечи свою ношу, вышел, в сопровождении хозяина, через боковую калитку «Черного медведя» и самой незаметной тропинкой направился в Камнор‑холл.

Глава XX

Крестьянин. У этих разносчиков имеется такое, сестрица, такое, чего ты и вообразить не можешь.

«Зимняя сказка», акт IV, сц. 3 note 87

Стремясь выполнить настоятельное требование графа блюсти его тайну, а также по причине собственной нелюдимости и скупости, Энтони Фостер, судя, по его образу жизни, старался не только оградить себя от назойливого любопытства окружающих, но и вообще избегал давать пищу для каких бы то ни было разговоров. Так, например, вместо многочисленной челяди для личных его надобностей и для охраны замка он постарался, насколько это было возможно, уменьшить число слуг. Таким образом, когда в замке не было спутников графа или Варни, единственными слугами в доме были старик и две пожилые женщины, занятые уборкой покоев графини. Именно одна из этих старух открыла дверь, когда постучался Уэйленд, и в ответ на его просьбу разрешить показать свои товары дамам разразилась потоком брани на каком‑то грубом диалекте. Разносчик нашел средство прекратить этот крик, сунув ей в руку серебряный четырехпенсовик и посулив материи на чепец, если леди купит что‑нибудь из его товаров.

– Сам бог тебя послал, мой‑то чепец уже совсем прохудился. Тащи‑ка свой короб в сад – вон, видишь, она там гуляет.

Старуха действительно проводила разносчика в сад и, указав на старую, разрушенную беседку, зашептала:

– Вон там она, гляди, вон там. Накупит, верно, всякой всячины – наряды она любит.

«А выпутываться мне, видно, придется самому, – подумал Уэйленд, услышав, как старуха захлопнула за ним калитку. – Но побить они меня не побьют, а убить за такой незначительный проступок не посмеют, да и вечер к тому же слишком светлый. Была не была, пойду. Храбрый генерал никогда не думает об отступлении, пока не побежден. В старой беседке я вижу двух женщин; но как обратиться к ним?.. Постой‑ка! Уил Шекспир, будь моим другом в нужде! Начну‑ка я с песенки Автолика».

И приятным голосом, с подобающей развязностью, он запел популярную песенку из пьесы:

– Полотно – как снег бело,

Креп – как ворона крыло,

Шаль, перчатки мягче роз.