Расхваливая свою отборнейшую коллекцию духов и благовоний, он сразу привлек ее внимание, заметив, что эти товары вздорожали почти вдвое против прежнего, так как граф Лестер делает грандиозные приготовления, чтобы принять королеву и двор в своем роскошном замке Кенилворт.

– Ах! – вырвалось у графини. – Значит, это правда, Дженет?

– Конечно, госпожа, – ответил Уэйленд, – и я удивляюсь, что новость эта еще не достигла слуха вашей светлости. Королева Англии будет неделю пировать и веселиться у благородного графа во время своей летней поездки по стране, и многие говорят, что Англия получит короля, а Елизавета Английская – да хранит ее бог! – супруга, прежде чем путешествие это окончится.

– Они лгут, негодяи! – вырвалось у графини.

– Ради бога, миледи, судите сами, – сказала Дженет, задрожав от тягостного предчувствия, – можно ли придавать значение сплетням разносчиков?

– Да, Дженет, верно! – воскликнула графиня. – Ты справедливо напомнила мне об этом. Такие слухи, порочащие доброе имя славнейшего и благороднейшего пэра Англии, могут распространяться только среди людей низких, бесчестных и презренных!

– Провалиться мне на этом месте, миледи, если я заслужил ваше неудовольствие! – воскликнул Уэйленд Смит, видя, что гнев обращается против него. – Я повторил только то, что говорят другие.

К этому времени графиня овладела собой и, встревоженная предупреждающими знаками Дженет, постаралась скрыть свое раздражение.

– Забудь об этом, добрый человек, – сказала она, – я просто не в состоянии была поверить, что наша королева может изменить свой образ жизни девственницы, столь дорогой для нас, ее подданных. Скажи‑ка лучше, что за снадобье у тебя так тщательно уложено в серебряной шкатулочке? – спросила она, словно желая переменить разговор и рассматривая содержимое ларца, в разных отделениях которого хранились духи и всякие зелья.

– Здесь, госпожа, у меня зелье от расстройства, на которое, я верю, у вашей светлости никогда не будет повода жаловаться. Принимая в течение недели каждый день порцию этого снадобья величиной с горошину, вы укрепляете свое сердце против черного недуга, происходящего от одиночества, меланхолии, неразделенной любви, обманутых надежд…

– Ты просто глуп, любезный, – резко оборвала его графиня. – Или ты полагаешь, что можешь плести мне всякий вздор из‑за того, что я покупаю твои негодные товары по жульническим ценам? Слыхано ли, чтобы душевные страдания исцелялись средствами, предназначенными для тела?

– С вашего милостивого разрешения, – сказал Уэйленд, – я честный человек и продавал товары по честной цене. Что же касается этого драгоценнейшего снадобья, то, рассказывая о его свойствах, я ведь его вам не навязывал, так зачем же мне было лгать? Я не утверждаю, что оно может исцелить укоренившуюся болезнь души, над которой властны только бог и время, а говорю лишь, что это зелье избавляет от сердечной тоски, от меланхолии, томящей душу. Я уже многих вылечил этим средством и при дворе и среди горожан, а совсем еще недавно помог мистеру Эдмунду Тресилиану, уважаемому джентльмену из Корнуэлла, который, говорят, из‑за несчастной любви впал в такую меланхолию, что друзья опасались даже за его жизнь.

Он умолк, и леди некоторое время тоже не произносила ни слова, а потом спросила тоном, которому тщетно пыталась придать выражение равнодушия и спокойствия:

– Джентльмен, о котором ты говоришь, теперь чувствует себя хорошо?

– Неплохо, госпожа, – ответил Уэйленд, – по крайней мере на телесные недуги не жалуется.