– Не понимаю я ничего в твоей латыни, – сказал Блант, – но я благодарю бога, что Тресилиан не был в море во время этого урагана. Вряд ли он избежал бы кораблекрушения – не умеет он ставить паруса по ветру во время придворной бури.

– Уж не ты ли хочешь поучить его уму‑разуму? – спросил Роли.

– А что ж, я употребил время не хуже тебя, сэр Уолтер, – ответил простодушный Блант. – Я такой же рыцарь, как и ты, да еще посвящен раньше.

– Дай тебе бог поумнеть, – сказал Роли. – А что до Тресилиана, то очень я бы хотел знать, что с ним такое приключилось. Он сказал мне сегодня утром, что связан какой‑то клятвой и в течение двенадцати часов не выйдет из своей комнаты. Боюсь, что известие о помешательстве этой леди не улучшит его состояния. Сейчас полнолуние, и мозги у людей бродят, как дрожжи. Но слышишь, трубят рога! В седло, Блант, нам, новоиспеченным рыцарям, еще следует заслужить свои шпоры.

Глава XXXV

О искренность! Из всех людских достоинств

Ты главное! Не дай же никому

Избрать путь лжи извилистый, свернув

С пути прямого, даже если бездна

Разверзнется и из нее раздастся

Вопль гибели…

Дуглас

Только после окончания долгой и удачной утренней охоты и затянувшейся трапезы, последовавшей за возвращением королевы в замок, Лестеру наконец удалось остаться наедине с Варни и узнать от него все подробности бегства графини, как их изложил Фостер. Опасаясь за свою шкуру, Энтони сам поспешил в Кенилворт с известиями. Так как Варни в своем повествовании старательно обошел молчанием попытку опоить графиню зельем, что и толкнуло ее на этот отчаянный шаг, Лестер мог лишь предположить, что ею руководили ревность и нетерпеливое желание поскорей занять положение, соответствующее ее сану, и был до глубины души оскорблен легкомыслием, с каким его жена нарушила строжайшие его приказы и навлекла на него гнев Елизаветы.

– Я дал этой дочери жалкого девонширского дворянина самое громкое имя в Англии. Я разделил с ней свое ложе и свои богатства. Я просил ее лишь набраться терпения до тех пор, пока не смогу представить ее свету во всем блеске и величии. Но эта тщеславная женщина скорее согласится погубить нас обоих, скорее вовлечет меня в тысячи водоворотов, мелей и зыбучих песков, вынудит на тысячи поступков, которые позорят меня в моих собственных глазах, чем проживет чуть дольше в безвестности, для которой была рождена. Такая прелестная, скромная, такая нежная, верная, а в столь важном деле ей не хватает осмотрительности, какой можно было бы ожидать от самой последней дуры! Это просто выводит меня из терпения.

– Все еще поправимо, – сказал Варни, – если только графиня поймет необходимость принять на себя роль, которую навязывают ей обстоятельства.

– Да, это верно, сэр Ричард, другого выхода нет. При мне ее называли твоей женой – и я промолчал. Она должна носить это имя, пока не будет далеко от Кенилворта.

– И, пожалуй, еще долгое время спустя, – подхватил Варни и тотчас добавил: – Пройдет еще немало времени, прежде чем она сможет носить титул леди Лестер; боюсь, что это едва ли возможно, пока жива королева. Впрочем, здесь ваша светлость лучший судья, чем я, ибо вы один знаете, что произошло между вами и Елизаветой.

– Ты прав, Варни, – согласился Лестер, – сегодня утром я был и безумцем и негодяем. Если только Елизавета услышит о моем злополучном браке, она, конечно, решит, что я умышленно издевался над ней, а этого женщины никогда не прощают. Один раз сегодня я уже почти открыто бросил ей вызов, боюсь, как бы это не повторилось.

– Значит, гнев ее неукротим? – спросил Варни.

– Напротив, если вспомнить ее характер и высокий сан, сегодня она была даже слишком снисходительна.