|
- _Питер_! По маминому голосу ясно было, что терпение ее лопнуло. Я в два глотка выпил апельсиновый сок и сказал, чтобы разжалобить ее: - Бедная собака и напиться не может, лижет лед в миске. Дедушка пошевелился за перегородкой и сказал: - Помню, как говорил Джейк Бим, тот, что был начальником станции Берта Фэрнес, теперь-то там пассажирские поезда не останавливаются. Время и Олтонская железная дорога, говаривал он важным таким голосом, никого не ждут. - Скажите, Папаша, - спросил отец, - вам никогда не приходило в голову: а кто-нибудь ждет время? Дед ничего не ответил на этот нелепый вопрос, а мама, неся кастрюльку с кипятком мне для кофе, поспешила к нему на выручку. - Джордж, - сказала она, - чем донимать всех своими глупостями, шел бы ты лучше машину заводить. - А? - сказал он. - Неужели я обидел Папашу? Папаша, я не хотел вас обидеть. Я просто сказал, что думал. Всю жизнь слышу - время не ждет, и не могу понять смысла. С какой стати оно должно кого-то ждать? Спросите любого, ни один дьявол вам не объяснит толком. Но и по совести никто не признается. Не скажет честно, что не знает. - Да ведь это значит... - начала мама и замолчала, растерянная, видимо почувствовав то же, что и я: неугомонное любопытство отца лишило присловье его простого смысла. - Это значит, что нельзя достичь невозможного. - Нет, погоди, - сказал отец, все так же возбужденно, по своему обыкновению цепляясь за каждое слово. - Я сын священника, меня учили верить, и я по сю пору верю, что бог создал человека как венец творения. А если так, что это еще за время такое, почему оно превыше нас? Мама вернулась на кухню и, наклонившись, налила кипятку мне в чашку. Я хихикнул с заговорщическим видом: мы часто втихомолку посмеивались над отцом. Но она на меня не смотрела и, держа кастрюлю пестрой рукавичкой, аккуратно налила кипяток в чашку, не пролив ни капли. Коричневый порошок растворимого кофе Максуэлла всплыл крошечным островком на поверхность кипятка, а потом растаял, и вода потемнела. Мама помешала в чашке ложечкой, взвихрив спиралью коричневатую пену. - Ешь кукурузные хлопья, Питер. - Не буду, - сказал я. - Неохота. И живот болит. Я мстил ей за то, что она не захотела вместе со мной посмеяться над отцом. Мне стало досадно, что мой отец, этот нелепый и печальный человек, которого я давно считал лишним в наших с ней отношениях, в то утро завладел ее мыслями. А он тем временем говорил: - Ей-богу, Папаша, я не хотел вас обидеть. Просто эти дурацкие выражения меня до того раздражают, что я, как услышу их, взвиваюсь до потолка. Звучит черт знает до чего самоуверенно, просто злость берет. Пусть бы те крестьяне, или какие там еще дураки, которые в старину это выдумали, попробовали мне объяснить, хотел бы я их послушать. - Джордж, да ведь _ты_ же сам первый это вспомнил, - сказала мама. |
