|
Таинственную тень, окружавшую судьбу матери Скиппи, еще более сгущало то, что док Апплтон не принадлежал ни к одной церкви, ни к реформатской, ни к лютеранской, и, как говорили, вообще ни во что не верил. Про эту третью его особенность я знал по слухам. Вторую, псориаз, мне открыла мама; до моего рождения эта мерзкая болезнь была только у них двоих. Поэтому, сказала мама, он не стал хирургом, ведь стоило бы ему закатать рукава и открыть розовые струпья, как больной в ужасе крикнул бы с операционного стола: "Врачу, исцелися сам!" Мама жалела об этом, потому что, по ее мнению, талант дока Апплтона заключался в его руках, и ему бы не диагнозы ставить, а оперировать. Она часто рассказывала мне, как он вылечил ее от хронической болезни горла одним умелым мазком ватного тампона на длинной палочке. Видимо, когда-то она была неравнодушна к доку Апплтону. А сейчас его бледное круглое лицо склонилось надо мной в полумраке приемной, и он, прищурясь, рассматривал мой лоб. Он сказал: - Кожа у тебя как будто чистая. - Да, пока куда ни шло, - сказал я. - Хуже всего будет в марте и в апреле. - На лице почти ничего не заметно, - сказал он. А я-то думал, на лице совсем ничего нет. Он взял меня за руки - я почувствовал ту же уверенную хватку, которую когда-то чувствовала мама, - и осмотрел мои ногти при свете, сочившемся из кабинета. - Да, - сказал он. - Следы есть. А грудь как? - Скверно, - сказал я, боясь, что он вздумает меня осматривать. Он моргнул тяжелыми веками и выпустил мои руки. Он был в жилете, без пиджака, рукава рубашки выше локтей охватывали черные резинки, похожие на узкие траурные ленточки. Цепочка от часов золотой дугой, как маятник, покачивалась у него на животе, поверх коричневого жилета. На шее висел стетоскоп. Он включил свет, и люстра из коричневого и оранжевого стекла на черном металлическом каркасе пролила на заваленный журналами стол лужицы света. - Ты, Питер, посиди здесь, почитай, а я пока кончу с твоим отцом. Из кабинета раздался серьезный голос отца: - Пускай мальчик войдет, док: я хочу, чтобы он слышал ваш приговор. Моя судьба - это его судьба. Я вошел робко, боялся, что отец голый. Но он был одет и сидел на краю маленького жесткого стула с немецким трафаретным узором. Здесь, в ярко освещенном кабинете, мне показалось, что его лицо побелело от боли. Кожа на лице одрябла; в углах губ, искривленных улыбкой, выступила слюна. - Что бы ни ждало тебя в жизни, мальчик, - сказал он мне, - надеюсь, тебе никогда не придется свести знакомство с ректоскопом. Б-р-р! - Уф, - запыхтел док Апплтон и тяжело опустился за письменный стол во вращающееся кресло, сделанное для него словно по мерке. Его короткие толстые руки с ловкими белыми пальцами привычно и уверенно легли на резные деревянные подлокотники с завитушками на концах. - Ваша беда, Джордж, - сказал он, - в том, что вы никогда не щадили свое тело. Чтобы не мешать, я сел в сторонке на высокую белую металлическую табуретку возле столика с хирургическими инструментами. |
