В этот момент из ванной комнаты вывалился разъярённый Лёнька. Мокрый, с намыленной головой и в кое-как намотанным на бёдра полотенце.

– Дай мне трубку! – заорал он, хватая телефон мыльной рукой. – Оксана! Не верь ему! Я не пьяный, я вообще не пил!

Андрей уже катался по кровати от смеха, Марат икал от сдерживаемого хохота и заржал в голос, только когда Лёня растерянно опустил трубку:

– Разъединилось… Как ей перезвонить?

– Да никак… ой, не могу… Лёня, господи… Ничего, что ты в Мадриде? Откуда бы у Оксаны взялся номер телефона? Пошутили мы. – Марик уже практически всхлипывал.

– Да идите вы! – возмутился Лёнька, подхватывая сползающее полотенце, а потом сам засмеялся: – Ну вы вообще! Я ж подумал… Мы с ней и так ругаемся всё время… Фух…

– Иди уже домывайся, недоразумение, – простонал Марат. – А то, может, тебе спинку потереть?

***

Собираясь на зарубежные гастроли, каждый конечно же взял лучшие вещи. И для первой прогулки по Мадриду все принарядились. На Маше было канареечно-жёлтое платье с рукавами-фонариками, Лёнька надел рубашку-поло, явно из комиссионного магазина, и чуть великоватые ему джинсы.

– Растянулись. Надо было на размер меньше брать, – с сожалением сообщил он. – А я же не знал, что они растягиваются.

Андрей только плечами пожал, он ничего в джинсах не понимал, предпочитая обычный костюм. Он и сейчас надел брюки от костюма и повседневную рубашку в голубую клетку. Всех превзошёл, конечно, Марик: в своей итальянской паре песочного цвета, настолько лёгкой, что даже в летнюю жару Марик не снимал пиджак, он выглядел настоящим франтом. Воротничок рубашки расстегнул на три пуговицы, волосы уложил с помощью лака. Красавец!

Такой принаряженной компанией они и вышли на улицу Мадрида, себя показать и на других посмотреть. В кармане у каждого лежали выданные суточные – деньги на еду. Марик, подсчитав наличность, сказал: «Скромно, не растолстеем», но все и так понимали, что тратить валюту по назначению – жуткое расточительство. Её нужно собирать, копить, а в конце поездки купить какую-нибудь полезную вещь. Поэтому за завтраком в гостинице все ели как не в себя, намазывая на хлеб масло и джем из маленьких пластиковых коробочек и накладывая сверху тоненькие ломтики жирной местной колбасы. Андрей наблюдал, как Лёнька сооружает этот немыслимый бутерброд, как Машка второй раз идёт за яичницей и даже избалованный Марик предусмотрительно накладывает себе тройную порцию сосисок, и думал, что систему надо менять. Росконцерт старается, чтобы артисты представляли нашу страну за рубежом, пропагандируя советское искусство и облик нового, высокодуховного человека. А наши высокодуховные люди просто голодные. И давятся колбасой с вареньем, чтобы сэкономить жалкие копейки и привезти домой новые туфли для той же сцены. Марат накануне говорил, что ему нужна концертная обувь. Когда Андрей удивился, чем плохи отечественные «Скороходы», Марат даже объяснять не стал, выудил из чемодана две пары и протянул ему. Одни лаковые, уже изрядно потрёпанные, но мягкие и очень лёгкие. Вторые поновее, но жёсткие, кондовые.

– Простроишь в таких три часа на сцене? – усмехнулся Марат. – А если и простроишь, то назавтра выйдешь к зрителям в домашних тапочках, залепленный пластырем по щиколотки.

И теперь они гуляли по залитому солнцем Мадриду, рассматривали нарядные фасады, присаживались на бортики городских фонтанов, вопреки всем запретам глазели на витрины, и Андрей не мог отделаться от чувства щемящей обиды.