После присвоения звания концертная ставка у него выросла вдвое. Лёнька ещё получал одинарную, зато Марик – тройную. Но Марат вообще был явлением уникальным, исключением из всех правил, любимцем и власти, и народа.

– Завидовать тут абсолютно нечему, – говорил Агдавлетов о своих гонорарах. – Не больно-то филармонии и импрессарио в городах хотят звать таких дорогих артистов – невыгодно. Так что лучше получать свою одинарную ставку, чем не получать тройную.

А Андрей и не завидовал. Он работал, работал и работал. Записи на радио, прямые эфиры на нём же, телевизионные огоньки, правительственные концерты и конечно же гастроли. Ездил везде, куда позовут, а приезжая, уже на месте умудрялся договариваться о дополнительных выступлениях, которые оплачивались «в конверте». И через год привёз Аиду Осиповну в новую двухкомнатную квартиру. С горячей водой и газовой колонкой. Мебели практически не было, только диван для мамы и раскладушка для него. Обедали на подоконнике, зато в их собственной, отдельной кухне. А потом Андрей снова уехал на гастроли, зарабатывать на мебель, на чехословацкую стенку, которую по очереди надо было ждать чуть ли не год, а без очереди – месяц, но в полтора раза дороже. Он, конечно, выбрал второй вариант. А телевизор так и вовсе удалось достать по знакомству.

Знакомства Андрей умел заводить просто отлично. Куда бы он ни приезжал, везде появлялись новые друзья: организаторы концертов, главы обкомов, на концерты обязательно приходившие, ребята из комсомола, артисты местных филармоний. В новую квартиру Андрей умудрился провести телефон, и уже через месяц у него закончились страницы в телефонной книжке.

– Я скоро будут отвечать: «Смольный слушает», – ворчала Аида Осиповна, которой приходилось постоянно снимать трубку, объяснять, что сына нет дома, и спрашивать, что ему передать. – Что за ужасная привычка звонить? Неужели нельзя просто прийти в гости?

– Мама, тогда бы у нас стояла очередь из гостей, – смеялся Андрей.

Гости и так шли нескончаемым потоком, когда Кигель был в Москве. С появлением собственной квартиры он всё чаще звал друзей не в ресторан, а на мамины пирожки. Не из экономии, просто у мамы было вкуснее, да и душевнее. Лёнька, например, прямым текстом говорил, что ресторан «У Аиды Осиповны» его любимый.

– В кого ты у меня такой общительный? – удивлялась мать, убирая посуду после очередного застолья. – Всех вокруг себя собираешь. А кто был тот седой мужчина в квадратных очках? Я не запомнила его фамилию. Но так душевно пел.

– Композитор, мам. Он «Ромашки» написал.

– Ну ты подумай! Я эти «Ромашки» пела, ещё когда тобой беременная была. А теперь он у нас на кухне сидит, пирожки мои уплетает.

– Это потому, что очень хорошие пирожки, мам.

– Это потому, что ты у меня большим человеком стал, Андрюшка.

И Андрей, докуривая последнюю на сегодня сигарету в форточку на кухне, думал, что мог бы ведь на заводе остаться. Стоял бы сейчас у станка и в «рабочий полдень» ходил послушать выступление Лёни или Марата. Хотя нет… Он бы всё равно своего добился. Такой характер.

***

Денег не хватало постоянно. Андрей не успевал расплатиться за квартиру, как требовалось срочно внести залог за кухонный гарнитур, а там и холодильник подвернулась возможность купить. То концертный костюм надо пошить, то Лильке деньгами помочь, потому что у неё ставка в два раза меньше, а у неё свадьба скоро, и ей платье хочется красивое, польское, а не как у всех.