– То есть у меня по три концерта в день? – уточнил Андрей.

– Да! – воскликнул человечек. – Были, конечно, кое-какие сложности, сам понимаешь. Но публика так разбирает билеты, что мы нашли варианты…

– Нет! – прежде чем успел ответить Андрей, возразила Зейнаб. – Мы не согласны. Мы договаривались работать по одному концерту в день. Товарищ, вы вообще понимаете, что такие вещи надо заранее согласовывать?

Но «товарищ» как-то странно посмотрел на Андрея и засмеялся. А Андрей приобнял её за плечи и сказал:

– Девочка, давай-ка договоримся. Ты никогда не будешь вмешиваться в рабочие вопросы.

Он улыбался, но в его голосе и взгляде сквозило что-то такое, что отбивало охоту возражать. Про Кигеля потом часто писали «мастодонт, мэтр, корифей нашей эстрады». Но правильнее было бы сказать «скала». Скала, о которую разбивались любые волны моды и конъюнктуры, сплетни и слухи, замечания и возражения. На Андрея невозможно было повлиять. Позже в совместных поездках Зейнаб не раз видела, как внушаем, например, Марик. Его директор знал подход к артисту и мог уговорить его где-то выступить или, наоборот, отказаться от нежелательного концерта. Марат был вспыльчивым, норовистым, но к нему всё равно можно было найти ключик. Про Лёню Волка и говорить нечего – тем вертели как хотели и директор, и даже жена. А Андрея было невозможно убедить спеть на одну песню меньше, потому что они опаздывают на поезд в следующий город. Если он решил, что споёт ещё на бис, он будет петь. А вы, дорогие организаторы, как хотите: меняйте билеты, задерживайте поезда – ваши проблемы. Точно так же и дома: Андрей решил, что они переезжают за город, они переехали. Другой вопрос, что он всегда старался сделать так, чтобы ей и детям было комфортно. И стоило Зейнаб пожаловаться, что до города далеко добираться, он из воздуха достал для неё машину и личного шофёра ещё тогда, в советские времена, когда водители были разве что у партийной номенклатуры.

С возрастом он, конечно, стал помягче: перестал лезть в домашние дела, требовать с внуков так, как требовал с детей. Полностью доверил Зейнаб заботу о его гардеробе и здоровье, даже не спрашивал, что за таблетки она кладёт утром к его тарелке, спокойно соглашался, если она тащила его к какому-нибудь врачу. Но рабочие вопросы по-прежнему с ней не обсуждал, просто ставил перед фактом, что опять уезжает на две недели на Север, петь для славных нефтепромышленников, например.

Да, поначалу они работали вместе: Зейнаб вела его концерты, но с каждым выступлением всё больше понимала, что она пятое колесо в телеге. Андрею не требовался конферансье, он прекрасно общался с залом, импровизировал, часто вспоминал на ходу какие-то песни, которые просили зрители, и Зейнаб ему только мешала.

– Давай я сегодня сам, – всё чаще предлагал он, особенно на втором или третьем концерте в день. – Ты ведь уже устала. Ты можешь поехать в гостиницу, отдохнуть.

– А ты не устал? – удивлялась она. – Я-то на два слова выхожу, а ты постоянно на сцене.

Он пожимал плечами. Андрей правда не уставал, у него к третьему концерту ещё больше сил появлялось. И Зейнаб ехала в гостиницу, стараясь к возвращению мужа приготовить на плитке горячий ужин и создать в уныло-типовом номере хоть какой-то уют: поставить в воду подаренные зрителями цветы, разложить вещи из наспех брошенных в углу чемоданов.

– Ты зря на это соглашаешься, – как-то сделала ей замечание Маша Агдавлетова, жена Марика, с которой они оказались в одной поездке. – Ты потеряешь квалификацию как артистка и станешь просто женой.

– Андрей оформляет меня по документам как артистку его коллектива, – призналась Зейнаб.

Маша покачала головой.

– Не в этом дело. Ты сама превратишься в домохозяйку, обслуживающую его королевское величество, разве ты не понимаешь? Тебе надо развиваться как артистке, как самостоятельной личности.