– Не в этом дело. Ты сама превратишься в домохозяйку, обслуживающую его королевское величество, разве ты не понимаешь? Тебе надо развиваться как артистке, как самостоятельной личности.

Зейнаб тогда промолчала, а потом, ожидая Андрея в пустом номере с очередного концерта, долго размышляла. А хочет она быть артисткой? Да, это весело – выходить на сцену, общаться со зрителями! Но не более того. Никакая она не артистка, если сравнивать с ним. Для Андрея сцена была священна, и если два-три дня не требовалось нигде выступать, у него портилось настроение, он чувствовал себя ненужным и отчаянно искал работу, иногда даже на общественных началах, ехал к своим подшефным, коих у него всегда был миллион. Он не развлекался на сцене, как Зейнаб, не выгуливал костюмы, как она платья. Для него это было серьёзно. И, глядя на мужа, Зейнаб понимала, что ей сцена ни к чему. Ей хочется быть рядом с ним, ей нравится, когда они приезжают в новый город и их встречает целая делегация, иногда с цветами, а иногда и с хлебом-солью. И даже ждать его по вечерам ей нравится. Он приходит после концерта с горящими глазами и охапкой цветов.

– Куколка, ты не представляешь, какой сегодня был зал!

Целует её, а сам бросает жадные взгляды в сторону плитки. Голодный, конечно. И они ужинают, обсуждая прошедший концерт, а потом… Да, после трёх выступлений у него ещё хватало сил на это «потом». И скоро появился Антошка.

***

– Мама, волноваться совершенно не о чем!

Зейнаб вздрагивает и оборачивается. Она даже не услышала, как сын вошёл. И подъезжающей к дому машины не услышала. Ну да, на автомобилях детей установлены специальные датчики, чтобы ворота автоматически открывались, и ключи от дверей у них имеются, так что звонить не пришлось. Впрочем, двери могли оказаться и не заперты – в последние годы все расслабились: посёлок охраняется, забор высокий. А в девяностые у Андрея даже личная охрана была, и у Зейнаб тоже. Те времена и вспоминать не хочется: каждый день в какого-нибудь бизнесмена стреляли, каждый день что-то взрывалось. Даже артисты попадали под раздачу, а Андрей мало того что занимался бизнесом, так ещё и крепко поссорился с какими-то серьёзными людьми. Он же упрямый, слово «компромисс» в его лексиконе чуждое. То он отказывался платить за «крышу», и две его булочных в центре Москвы разнесли в щепки: разбили витрины, окна, опустошили кассу. И Андрей, вместо того чтобы договориться с бандитами, как делали тогда все, поднимал друзей из правоохранительных органов, а в друзьях у него сплошь генералы, не зря же он всю жизнь для милиции шефские концерты давал. То он ссорился с другими производителями хлеба, потому что они дружно поднимали цены, удешевляя производство, а Андрей делал наоборот. Он лично приезжал на свои пекарни в любое время дня и ночи – иногда действительно ночью, по дороге из аэропорта домой с очередных гастролей, – и проверял, всё ли кладут в тесто, как указано в рецептуре, все ли работники на смене и все ли трезвые. Его не любили ни подчинённые, ни конкуренты. В те времена Зейнаб казалось, что его вообще никто не любит, даже зрители, которые ещё несколько лет назад, до крушения Союза, толпой валили на его концерты, устраивали овации и охапками несли цветы. Кигель вдруг резко стал ассоциироваться со всем надоевшим «совком», его имя полоскали в газетах, желтая пресса с удовольствием подхватывала каждое его резкое слово и превращала в скандал. А когда у Андрея слова были не резкими? Сцену заполонили молодые коллеги, которые с ним порой и не здоровались: не считали нужным. Подумаешь, мол, очередной мамонт мимо прошёл, кто он такой вообще? И Андрей возвращался домой совершенно разбитым. Не сломленным, нет. В отличие от Марика и Лёньки он сопротивлялся. Не запил, не бросил концерты. Ещё упорнее записывал новые песни, ездил на гастроли в маленькие города и деревни, где собирал ностальгирующих бабушек в Домах культуры.