|
И по отдельности-то не стоит. Спина, будь она неладна. Сейчас поднимет девчонок, а ночью Зейнаб придётся ему спину вонючей тайской мазью растирать, чтобы он смог уснуть. «Ну а что вы хотите, – спросил доктор в дорогой израильской клинике на чистом русском языке, хотя уместнее был бы иврит, а понимал Андрей перенятый от мамы идиш. – Вы всю жизнь на ногах, стоите по шесть часов на сцене. Спите в поездах и самолётах, скрючившись. У вас два межпозвонковых диска просто стёрлись. Можно сделать операцию, заменить на искусственные, но вам придётся на месяц остаться в Израиле». Андрей фыркнул и в тот же день улетел в Москву. В Москве диски тоже восстанавливали, но ещё дольше и сложнее. А у него концерты, гастроли, съёмки и бизнес. И он махнул рукой: чёрт с ней, не всё же время болит. Главное, тяжести не поднимать.
– Привет, привет, мои хорошие! Зайчик? Зайчик передал, конечно! А сам хлопает себя по карманам пиджака. Где-то должны были быть леденцы. Он носит с собой самые банальные барбариски, шоколадные конфеты просто растаяли бы и испортили вещи. Конечно, у его внуков сладостей в достатке, но дедушкины леденцы же особенные. Они волшебные, от зайчика. Но карманы пусты. И Андрей Иванович вспоминает, что буквально час назад выгреб конфеты, пытаясь успокоить двух насмерть перепуганных девчонок, которых ему выдал бородатый Ахмед, поигрывая автоматом. Тоже рассказал им про зайчика, пока они шли от концертного зала к штабу, и девчонки от удивления даже перестали всхлипывать. Так их и приняли врачи и спасатели: с набитыми карамельками ртами и фантиками в руках. Воспитанные девочки не додумались их бросить на землю. – Ой, девчонки, а конфет-то и нет… – А куда они делись? – прищуривается Полина. – Зайчик же передал. – Да ты знаешь, я их съел. Зайчик передал, а я по дороге домой не удержался. Так есть хотелось. Виноват, ой как виноват. Простите дедушку? В первый и последний раз, клянусь! Девчонки смотрят на него и улыбаются. Не понимают, как реагировать. Где ж такое видано, чтобы дедушка съел конфеты от зайчика? Но и дедушку они знают, тот слов на ветер не бросает. Может, правда голодный был? Первой соображает Оля. И кидается в гостиную с воплями: – Бабушка Зейнаб! А бабушка Зейнаб! Тут дедушка Андрей пришёл, такой голодный, что наши конфеты по дороге съел! Ты его покорми, бабушка Зейнаб! Поля за ней. А потом уже Андрей Иванович входит в комнату. Дети машинально встают со своих мест при появлении отца – воспитание. Но смотрят спокойно, Марина даже насмешливо. А вот Зейнаб… Кто другой на его месте уже спасался бы бегством. – Голодный, значит, – спокойно произносит она, тоже поднимаясь с дивана и шагая ему навстречу. – И где ж ты так проголодался, дедушка Андрей? Снова жизни спасал? – Снова жизни спасал, – в тон ей отвечает Кигель, как мог бы сказать «снова ключи забыл» или «снова в пробке стоял». – Но кормить меня не надо, я уезжаю. Мне бы душ принять и переодеться. Куколка, можно тебя попросить найти мне свежую рубашку и что-нибудь неофициальное. Можно джинсовый пиджак или тот, синий, подстреленный. – Не подстреленный, а клубный, – вздыхает Зейнаб. – И куда ты ещё собрался сегодня? Она уже поднимается за ним по лестнице. Верхний этаж только для них двоих, туда дети и внуки даже не суются. – Я же тебе говорил, к Марику. У него день рождения сегодня. Я хотел сразу поехать, но решил, что надо переодеться. И помыться. Смыть с себя всю эту мерзость. Они наверху, в спальне, где их не могут видеть дети и внуки. Андрей Иванович стоит у двери в ванную комнату, уже держась за ручку. Зейнаб возле шкафа с одеждой. – Андрей, там было страшно? Кигель качает головой: – Нет, куколка. Страшно будет, когда начнётся штурм. |
