Но телефон не требуется, дверь открывается, а за ней обнаруживается Лёнька. И смотрит на него Лёнька как на привидение.

– А, ты уже тут. – Андрей Иванович решительно шагает через порог. – Молодец! Ты чего застыл-то?

– Ту-у-ут. Привет! – И тянет руку для пожатия.

Кигель машинально жмёт протянутую мягкую кисть, слегка удивляясь:

– Ты чего, Лёнь? Виделись же сегодня. Где именинник?

– В за-а-ле, – тянет Лёнька. – А мы думали, ты та-а-ам…

Вообще-то Лёнька, то есть уважаемый Леонид Витальевич, давно уже не заикается. Но в состоянии сильного волнения или сильного подпития тянет гласные.

– Где «там»?

– У концертного зала. По телевизору показали, как ты заходил, потом как вышел с двумя девочками. И больше ни слова о тебе не сказали. Мы решили, ты там остался.

– А смысл, Лёнь? Там штурм будет. Переговорщики больше не нужны. Господи, Лёнька, ты чего такой бледный-то? Ты вообще как себя чувствуешь?

Леонид Витальевич стоит, опираясь рукой о дверной косяк. Он в одной рубашке, ворот которой расстёгнут на две пуговицы, и в вырезе хорошо различим бледно-розовый шрам, напоминающий, что Лёньку надо беречь от нервных потрясений.

– Нормально я. Но как подумаю, что тоже был там сегодня… Что задержись я на час… Да и ты тоже. Ты же успел уехать, да? А потом вернулся?

– Да, – коротко соглашается Андрей и идёт мимо застывшего Лёньки в комнату. – Пошли именинника поздравлять, стоим тут, лясы точим.

Ему не хочется развивать тему. И не хочется думать о том, что должно произойти с наступлением темноты в концертном зале. И он слегка досадует на Лёньку, который конечно же всё перевёл на себя и теперь переживает не столько об оставшихся в зале детях, сколько о себе, чуть не попавшем в ряды заложников. Но Андрей Иванович быстро успокаивается. Друзей надо воспринимать такими, какие они есть. Лёнька не герой и никогда им не был. И хвала небесам, что он успел уехать, с его сердцем он бы и без помощи террористов мог богу душу отдать.

– Марат! Ещё раз с днём рождения! Живи до ста двадцати, как у нас говорят!

Андрей крепко жмёт руку и обнимает за плечи Марата. Агдавлетов сильно сдал в последнее время, выглядит самым старым из них троих: прорезались глубокие морщинки возле глаз и скорбные возле губ, виски стали совсем седыми. Нет, поседели-то они все трое, но и Кигель, и Волк седину закрашивают, они же на сцену выходят. А Марат уже не выходит. Он и передвигается-то с трудом из-за отекающих ног.

– Привет! – Марик улыбается. – Я уж думал, ты не приедешь. Ну что, ни дня без подвига?

– Да прекратите вы, – отмахивается Андрей и начинает выставлять бутылки на накрытый стол. – А Маша, я смотрю, расстаралась с закуской. Где она, кстати?

– На работе, – вздыхает Марат. – Концерт у неё сегодня. Предлагала отменить, но я сказал, что не надо. Посидим мужской компанией.

В комнате включён телевизор, но звук убавлен до минимума, чтобы не мешал. Андрей Иванович бросает мимолётный взгляд на экран. Всё то же самое: оцепленное здание, журналисты, камеры, хмурые мужики в костюмах, не дающие комментариев. Значит, ещё ничего не началось.

– А я торт для Маши принёс, – сообщает Андрей. – Может, его в холодильник тогда убрать?

– Да давай на стол, Лёнька оприходует. Маша на диете опять, ты же её знаешь. Да, Лёнь? Ты как насчёт «Киевского»?

Марат улыбается. Несмотря на утреннее ворчание, он явно рад приходу друзей. Лёнька разливает коньяк по бокалам, себе предусмотрительно ставя стакан под сок.