Расписание у них и правда давно устоялось, и они, все трое, привыкли вписывать гастрольный график между явками в Кремлёвский дворец съездов или «Россию». Не изменили своим привычкам даже после того, как кремлёвские концерты из обязательной повинности стали сначала анахронизмом и позором для модных и молодёжных, а потом вдруг снова оказались привилегией избранных и лучших. Период летних отпусков и ленивого судейства очередного фестиваля неподалёку от моря оканчивался концертом ко Дню работника сельского хозяйства. За ним шёл День милиции, один из самых больших и важных концертов в году. После наступало время новогодних съёмок, записи поздравлений в тоннах серпантина с обязательным тостом и конфетти, крошащимся в прикидывающийся шампанским лимонад. Сразу после торжественного боя курантов начинались «ёлки», то есть шефские и просто праздничные концерты, которые со временем трансформировались в корпоративы, и захватили ещё и декабрь. В феврале День советской армии плавно перетекал в чествование всех женщин подряд, а там майские и День Победы, в который Волк и Кигель традиционно делили московские площадки: если один пел на Красной площади, второму доставалась Поклонная гора, и наоборот. Марик, старательно избегавший патриотического репертуара, в мае всегда простужался.

С Мариком, кстати, Андрею всегда было проще находить общий язык. Может, характер у Агдавлетова был легче? Хотя с этим утверждением мало кто, знавший их обоих, согласился бы. Лёнька спокойный, Марик взрывной, Лёнька заранее согласен на любые компромиссы, Марик компромиссы, особенно в творчестве, ненавидел всей душой. За это его Кигель и любил, за это и ценил как профессионала. Они крепко поссорились, когда Марат заявил, что уходит со сцены. Но его, в отличие от Лёньки, нельзя было переубедить. Давить авторитетом, заставлять, за его спиной договариваться о концертах? Невозможно. Марик не приедет, не поползёт на сцену. Если сказал «нет», значит, «нет», а не «да, но чуть попозже», как у Лёньки. Андрей злился, но не уважать ещё один сильный характер не мог.

– Ну и что, что шестьдесят! – кипятился он. – А я старше тебя! Хочешь сказать, мне тоже пора уходить?

– Нет. – Марат спокойно покачал головой и, затушив в пепельнице сигарету, тут же потянулся за второй. – Ничего не хочу сказать про тебя. Только про себя. У меня шатается голос, я не могу петь всё, что пел раньше. А упрощать репертуар я не хочу. И под фонограмму петь не буду. В окружении детского сада.

– Тебя не заставляют работать с детским садом! Пойми, Марат, все эти новые артисты так называемые, они же пена, которая неизбежно поднимается на волне перемен. Вот увидишь, пена осядет и останутся три, четыре, пять, но действительно талантливых молодых исполнителя. С которыми не стыдно выйти в одном концерте!

– Может быть, – кивнул Агдавлетов, – когда-нибудь. Но сейчас мне стыдно. Стыдно стоять в кулисах во фраке с бабочкой и смотреть на полуголых девок с зелёными волосами. На мужиков в лосинах. И с крестами во всю грудь. Я себя идиотом чувствую. А им нормально!

– Если мне нормально, то я тоже идиот, по-твоему?

– Ты скала, – усмехнулся Марат. – Об тебя и волны перемен, и пена, ими поднятая, просто разбиваются.

Так и не вернулся на сцену. А потом уже начались болезни, и вот теперь он практически затворник в собственном доме. Но несколько лет они всё же успели поработать в окружении «пены» все втроём. И это были очень весёлые годы…

***

– Господа, вам не кажется, что мы выглядим идиотами?

Марик нервно щёлкнул зажигалкой, прикурил и тут же с досадой бросил сигарету в урну – прикурил не с того конца. Полез за следующей.