– Да. Александр даже набросок сделал.

Перовский положил на стол листок. Черемисин внимательно посмотрел на рисунок и кивнул.

Они помолчали, думая каждый о своем. Наконец Черемисин легонько стукнул ладонью по столу.

– Я займусь этим сам. Начальству докладывать не буду, привлекать агентов – только в случае крайней необходимости и самых надежных. Правильно я тебя понял?

– Ты всегда понимал меня правильно и, главное, без лишних слов.

Чуть улыбнувшись, Макар поднялся и протянул посетителю руку.

– Не стоит задерживаться здесь надолго. Если понадобится встреча, найду тебя сам.

Благодарно взглянув на товарища, Перовский попрощался и поспешил уйти.

Ни к чему привлекать излишнее внимание кого бы то ни было.

Он собирался немедленно встретиться с Сергеем, но Салтыков находился до вечера в карауле, поэтому разговор пришлось отложить.

Перовский решил, что все к лучшему. Неизвестно, как Сергей отнесется к тому, что его рекомендовали в провожатые к совершенно незнакомой особе.

Подумав об этом, Алексей Борисович вдруг сообразил, что ничего не знает о сердечных делах своего подопечного. Вдруг у того есть зазноба или даже невеста, которой он уже обещался и потому не захочет от нее уезжать?

– Вот будет фиаско, – побормотал Перовский и решил, что разговор прежде следует хорошенько обдумать.

Сергей, хоть и предан своему покровителю всей душой, характер имел военный, следовательно, умел не только подчиняться приказам, но и отстаивать то, что считал справедливым. Такого не согнешь. Ежели что против его совести, делать не станет.

К тому же Перовский уже успел заметить, что при всей неопытности и молодости объехать Салтыкова на кривой козе не так просто, как могло показаться на первый взгляд.

Эти качества всегда отличали Салтыковых, пусть и бастардов. Сергей, пожалуй, был одним из лучших в своем роду, и если бы не происхождение, мог добиться большего. Впрочем, кто сказал, что не добьется?

Оставшись один, Черемисин сдвинул на край стола все лежавшие на нем бумаги и, расчистив место, положил перед собой чистый лист.

Посидел немного, глядя на него и почесывая плешь, а потом написал вверху три имени – Мари, Анет, Зизи. И соединил стрелками, ведущими к имени «Зизи».

От Мари была проведена стрелочка к слову «Вологда» и поставлен знак вопроса. Тот же знак он поставил внизу стрелки, шедшей от Анет. От Зизи стрелка была самой длинной. Под ней Макар поставил букву «А» и еще несколько стрелок, каждая из которых заканчивалась тем же знаком. Получилось, что вопросов слишком много.

– Весьма, – пробормотал Черемисин, разглядывая свой опус, а потом взглянул на часы, поднялся и направился к шкафу в углу кабинета.

Порывшись, он достал облезлый полушубок и донельзя растоптанные сапоги. Внимательно оглядев подошву, Макар Ильич недовольно поцокал языком. Сапоги были из тех, что тачают в деревнях: пропитанной дегтем грубой кожи, подшитые «варными» нитками и без изысков. Ими считались цельные, без пришивного голенища, сделанные на косой колодке, – чтобы различались левый и правый, – да к тому же с «морщыной» и хорошо бы не менее пяти на каждом сапоге.

Часто используемые ныне сапоги не радовали порванной в нескольких местах подошвой – все же с промокшими ногами по городу долго не проходишь, – но других все равно не было.

Переодевшись, Черемисин напялил на плешь видавший виды малахай и торопливо вышел из кабинета.

Дежурный при виде начальства вытянулся, но удивления не выказал. Притерпелся за годы службы.

Перстень Мещерских

Путь Черемисина лежал в сторону Лиговки, в те места, куда приличные люди не показывают носа.