На его пассы никто не обратил внимания, и Макар Ильич, взяв чистый лист, нарисовал другую схему, с центром в виде буквы «А» и стрелками, ведущими к ней.

Если его догадка имеет смысл, то сегодня же следует доложить наверх, ибо это дело уже не в компетенции сыскной полиции. Тут другое ведомство нужно.

Однако не торопится ли он с выводами? Не слишком ли мало причин для столь серьезных подозрений?

Перовский в разговоре ни разу не намекнул на возможность подобного расклада. К тому же осторожность Александра Третьего известна. Переживший смерть родителя, мог ли государь не увязать произошедшее с возможной опасностью для себя, если бы таковая существовала?

Макар Ильич долго сидел над листком, то рисуя, то зачеркивая стрелки, но убедить себя не смог.

– А не разыгралось ли у тебя воображение, друг ситный? – шепотом спросил он у себя самого и, смяв листок, бросил его в корзину для мусора.

В кабинет вошел дежурный офицер и положил перед ним пакет.

– Передать велели, господин Черемисин. Сказали, что знаете, от кого.

Вскрыв конверт, Макар Ильич обнаружил там донесение агента, собиравшего сведения о Павле Демидове, том самом, которого Перовский представил как подозреваемого.

Записка агента была подробной, но не содержала ни единого подтверждения вины Павла Павловича Демидова, князя Сан-Донато, в покушении на ту, которую считал плодом тайной связи Марии Мещерской и тогда еще цесаревича.

Не угомонившись и в зрелые лета, Демидов вел жизнь кутилы и ловеласа, имел шестерых детей от второго брака, но, сказывают, по-прежнему не мог без бешеной ревности вспоминать первую жену.

Исходя из этого, вполне можно было допустить, что он желал смерти бедной девочки, которая самим фактом своего существования напоминала: Мария была нечестна с ним.

В настоящее время Демидов находился на вилле Пратолино под Флоренцией, занимаясь продажей своей великолепной коллекции и лишь наездом бывая в своем пермском имении, но это вовсе не значило, что он не мог быть заказчиком устранения Зинаиды Мещерской.

При том доходе, что приносили Демидову нижнетагильские заводы, ему стоило только пошевелить пальцем, и охотников нашлось бы легион.

Но проверенный и смышленый агент доказательств сему не обнаружил.

И что это значит? Демидова можно скинуть со счетов?

Черемисин уставился в листок.

Если он хоть что-то смыслит в своей работе, рогоносца Демидова смело можно вычеркнуть, и как можно скорее. Почему? Да потому, что тот, кто за всем этим стоит, находится к своей жертве гораздо ближе, чем итальянский сладкоежка, рядящийся в одежды Мефистофеля, но уже не имеющий силы пылать искренней ненавистью.

Только кто же этот неизвестный?

Вдова Барятинского Елизавета Александровна, проживающая в качестве городской, а не свитной статс-дамы на Миллионной улице, бывающая при дворе даже не по мере необходимости, а по желанию и давно ненавидящая племянницу, подходила на эту роль гораздо более. Знавшие ее люди считали Барятинскую надменной, а иные – глупой и чванливой, но для злодейства ума ей доставало всегда. Еще как доставало! Она унижала и всячески преследовала Мещерскую, когда та девочкой поселилась в ее доме, и позже, когда по приказу Александра Второго девушку услали в Париж на ее же попечение.

Но все это было пятнадцать лет назад. Ныне Елизавета Александровна занималась сыном и судьбой своей перезрелой дочери, которую год назад все же пристроила за лейтенанта Извольского, человека без состояний и не из светского общества. Было ли ей дело до давней неприязни к Марии Мещерской? Даже не к ней, а к ее незаконнорожденной дочери.

Только в одном случае. Если догадка императора истинна и именно Барятинская повинна в том, что ребенок был взят от матери, отдан чужим людям и лютой зимой отправлен в Россию с целью сдать его в воспитательный дом, возможно, на верную гибель.