– Постой, – сказал Бонев, – есть у меня для тебя подарок… Принеси ка, любезный, – обратился он к топтавшемуся у стола Золотухину, – мой баул из возка.

Дешцик обернулся мигом. Подмигнув Столетову, Константин Борисович извлек из баула две бутылки розового вина.

– Ого, – сказал Столетов, – неужели болгарское?

Теперь, когда он уже окончательно отрешился от дел (бумаги и карты сиротливой горкой высились на краю стола), весь он прямо преобразился: ни тебе былой задумчивости, ни раздражительности, которая так неприятно поразила Бонева в первые минуты их встречи. Широким жестом гостеприимного хозяина Столетов предложил располагаться поудобнее.

Коля Золотухин торжественно внес просторное глиняное блюдо с дымящимися шашлыками, от которых исходил такой аромат, что Бонев невольно проглотил слюнки. Куски подрумяненного мяса были переложены золотистыми кружками репчатого лука и зеленью.

В туркестанском походе, на пустынном берегу злого Каспийского моря, жили, бывало, офицеры одною дружной семьей: собираясь вместе, не только играли в карты, но и являли друг другу свои таланты; были среди них отменные рассказчики и певцы, были и поэты, сочинявшие шутливые стишки и эпиграммы, – по этой части особенно выделялся поручик Сабуров, смешливый и задиристый молодой человек из Спасс Клепиков, что под Рязанью (во время одной из вылазок в аул Байрам али он исчез бесследно); Николай Григорьевич в полотняной рубахе, засучив рукава, чудодействовал у жаровни: шашлык по столетовски не имел себе равных (Столетов говаривал, что умением своим обязан черкесам, к которым, случалось, наведывался в гости, когда служил в Адагумском отряде). Все они были тогда молоды, жизнь только начиналась, и все, что они делали, казалось им простым и легко достижимым ("Действия красноводского отряда в условиях исключительно сложных для русского человека представляются мне поистине героическими", – писал в те годы Милютин начальнику штаба Кавказского военного округа генерал майору Свистунову).

– А я вот так и не выполнил своего обещания, – сказал Столетов, – не навестил тебя в Подольске.

– Так что с того, еще насидимся с тобой за самоваром, – ответил Бонев, налегая на шашлыки. – А у тебя, гляжу, не убавилось пороху в пороховницах?

– Порох есть, – улыбаясь, кивнул Столетов. – Но трудно, Костя. Я ведь не жалуюсь, ты знаешь. И ополченцев своих люблю. И они в меня, кажется, поверили. Однако финансовое ведомство на каждом шагу вставляет палки в колеса. Не хватает обмундирования, плохо с обувкой, а уж о вооружении и не говорю. С нашими то берданами да против английских винтовок!..

– Ходят слухи, что ополченцы не примут участия в деле?

– Чепуха! – воскликнул Столетов. – Но, впрочем, такие мнения были. Пришлось поспорить. Милютин поддерживает меня. И вот, кажется, все решилось: идем с передовым отрядом генерала Гурко. На болгарскую землю первыми должны вступить болгары – таково мое твердое убеждение… Тебе, Костя, в полную власть отдаю все наше санитарное хозяйство.

– Погоним турок до Константинополя?

– Не знаю. Но на легкую победу не рассчитываю. В одно только верю безусловно: для несчастной Болгарии скоро настанет решительный час. От задуманного не отступим, на полпути не остановимся…

Столетов потянулся к стакану.

– Да что замолчал ты, Константин Борисович? – вдруг прикоснулся он к руке Бонева. – Или не рад?

– Думаю я, Николай Григорьевич, думаю…

– Крепко думай, Костенька. Вот ежели бы в наших штабах тоже думали!.. А то интригуют и суетятся; не понюхав пороху, уже сверлят дырочки для орденов… Но – хватит, – оборвал он себя, – что это я вдруг разбрюзжался? Уж не старость ли, а?

– Неугомонная ты душа, – добродушно сказал Бонев, – тебе до старости еще ох как далеко.