|
– «Он семья, кровь, но ты печешься о нем. А он о тебе нет. Почему так, па? В семье должны быть все на равных». – «Он печется обо мне, заботясь о тебе, – парировал отец. – Кто, как ты думаешь, оплатил твою учебу в этой модной школе? Твою комнату, питание, книги, вещи? Кто, как ты думаешь, выплачивает ипотеку за мою квартиру, пока я здесь? Это все Сэл!» – «Что?» Отец моргнул, его плечи поникли. «Я сам получил стипендию!» – вскричал я в ужасе. «Бенни…» – «Я не получил стипендию?» – прошептал я. «Да… ты ее получил. Но Сэл – крупный жертвователь. И он сделал так, чтобы школьный совет понял, чего он желает взамен». Меня чуть не стошнило. «Ох, Бенни, – вздохнул отец. – Таким людям, как мы, стипендию не дают. И неважно, насколько ты талантлив, сынок. Мы из той касты людей, которым приходится платить за возможность оказаться в таких учреждениях, как твоя школа». Я закрыл лицо руками. «Мне не следовало тебе это говорить. Просто я не хотел, чтобы ты думал о дяде Сэле плохо. Я не хочу, чтобы ты плохо о нем отзывался». – «Как ты мог так поступить со мной?» – спросил я; слова жалобным шепотом просочились сквозь мои пальцы.
Я любил школу. Пахал как папа Карло. И преуспел во всех отношениях. У меня появились хорошие связи. Я играл кое с кем из лучших музыкантов в мире. Сочинял. Гастролировал. Я даже научился дирижировать и руководил оркестром на последнем курсе. И вот все оказалось разрушено. Испорчено. Я не понимал, чего достиг сам, а что было мне куплено. «Я не нуждаюсь ни в чьем покровительстве, папа. Я хочу пробиться в жизни сам. Хочу сам все заслужить». – «Он всего лишь помог тебе поступить. Но учился ты сам. И сам заслужил свой диплом. А я заслужил каждую монету в этом пожертвовании Сэла». Мысль о том, что это отец заслужил плату за мое обучение, показалась мне еще хуже. Перед глазами всплыла окровавленная рука Джино – жуткий призрак из детства. Я работал в «Ла Вите» с 10 лет; не знаю, почему мне никогда не приходило на ум, что это лишь благодаря моей фамилии. Возможно, потому что я не делал больше, чем делали другие. В 10 лет я мыл посуду, в 12 убирал со столов, а с 15 играл на пианино, когда музыканты отлучались на перерыв. Я был рослым для своего возраста, и люди думали, что я старше. А те, кто был осведомлен лучше, лишнего не болтали. Вдобавок я не имел проблем с законом и не подсел на наркоту. Уж отец и Сэл об этом позаботились. Ребенком я видел больше женских сисек и ягодиц, чем следовало, но только со стороны. И уж точно не участвовал ни в каких оргиях. По крайней мере, в клубе. Я бросил работать в «Ла Вите» в тот день, когда отец вышел на свободу. Прихватив с собой «подпорченный» диплом и задействовав все накопившиеся к тому моменту связи, я играл для всех и везде. Жил на чемоданах, строчил и распевал песни и стучался во все двери. Но звездой стать не хотел. Возможно, это и помогло мне завоевать людские сердца. Я не мечтал ни о Голливуде, ни о Бродвее. Мне не нравились ни собственный голос, ни отражение в зеркале. Мои мечты были куда скромнее и не отличались разнообразием. Я хотел музыки, а не хаоса в своей жизни. Я был счастлив на банкетке для фортепиано и не испытывал потребности стоять у микрофона. В индустрии кичливых самозванцев и когда-то блиставших, но растерявших былую славу артистов, наркоманов и нарциссов я выделялся талантом и надежностью. Точнее, безотказностью. И я никогда не козырял именем Сэла. Последние восемь лет я был просто Бенни Ламентом. А не сыном своего отца. И не племянником Сэла Витале. И я сделал себе имя исключительно на том, что умел и мог делать. Те, кто знал о связях моей семьи, помалкивали. Если эти связи и давали мне какие-то преимущества, то я о них не просил, и люди не ставили мне их в укор. |
