Мне не хотелось заходить в его кабинет, но пришлось. Сэл его переделал. Комната все еще походила на старый английский паб с тусклым светом и деревянной обшивкой. Но рабочий стол был другой. И кресла тоже. Стены, лишившиеся отделки дубовыми панелями, были окрашены в насыщенный зеленый цвет, а деревянный пол покрыт шикарным плюшевым золотистым ковром. «Лучше приглушает звук», – предположил я. Окровавленный коврик исчез. Но исчез он давно. Тяжелые красные гардины заменили шторы в тон ковра. «А за ними мог бы спрятаться одиннадцатилетний мальчик?» – подумалось мне.

Сэл раздвинул занавески, позволив серому ноябрьскому утру разлиться по столу. Мягкие упругие сиденья около окна были перетянуты темной кожей, и шторы больше их не закрывали. Когда-то я стоял на одном из этих сидений, справа от стола Сэла, и мои пятки и ладони упирались в стекло – как будто я стоял на выступе, обнимая лицо утеса. Тогда гардины меня полностью скрывали. Это было лучшее место в доме для того, чтобы спрятаться.

Сэл налил себе рюмку бренди, предложил мне и, когда я снова отказался, сел в свое большое кресло, положив ногу на ногу. Кресло сочеталось с перетянутыми приоконными сиденьями и, судя по всему, стоило вдвое больше отцовского ипотечного взноса за последний месяц.

– Присядь, Бенито, – велел Сэл.

Я повиновался, все еще держа шляпу в руке. Мой взгляд скользнул по фотографиям, висевшим в простенке между высокими окнами. Среди них тоже появились новые, но некоторые снимки остались на своем месте. В частности, фотография моей матери. В отцовском доме висела точно такая же. С кем только Сэл не фотографировался! Целую стену украшали лучшие люди Нью-Йорка: бизнесмены, шоумены, спортсмены, политики. Мэр Ла Гуардиа и мэр Вагнер, Фрэнк Синатра, Дин Мартин,

Мэрилин Монро. На одной из фотографий Сэл был запечатлен в обществе Кеннеди, а на другой – вместе с Никсоном. Эти снимки появились в его кабинете недавно. Сэл не занимал в политике чью-либо сторону. Он играл на два лагеря, умело используя их разногласия. И здесь была она… Мод Александер… с легкой улыбкой на губах и рукой на бедре. «Интересно, эта фотография всегда висела в кабинете Сэла? – промелькнуло у меня в голове. – Может быть, я просто не обращал на нее внимания, потому что не знал, кто такая Мод?» Она не касалась Сэла, а он вместо того, чтобы глядеть в камеру, смотрел на нее, сложив руки на груди и подпирая одной из них подбородок. Эта поза дяди Сэла была мне отлично знакома. Она придавала ему вид человека, пребывающего в глубокой задумчивости. Этакий художественный критик или знаток вин. И именно в такой позе он стоял перед тем, как пырнул человека ножом. Зарезал насмерть. В этом самом кабинете. На моих глазах.

Мы играли в прятки. И вообще-то не должны были находиться в доме. Но спрятаться за его стенами было негде. Все наши укромные местечки давно перестали быть потайными. А тетя Тереза запретила нам прятаться под столами: когда мы в последний раз играли в прятки, кто-то из детей опрокинул чашу с пуншем. Я считал себя самым умным, прячась в этом большом эркере в кабинете дяди Сэла. Пока не вспотел под тяжелыми гардинами. На улице уже темнело – близилась пора фейерверков. На дворе стоял июль, и в доме было очень жарко. А если бы кто-нибудь из ребят пробежал снаружи дома мимо окна, то обязательно бы меня увидел. Я развернулся и прижался лицом к оконному стеклу. Оно было холоднее моей кожи и показалось ледяным. Окно открывало мне вид на боковой двор. Я попробовал отрепетировать гримасу, которую, по моему разумению, следовало изобразить на лице, заметь меня ребята. Они бы засмеялись, забежали в дом и отыскали меня. В стекле отражались не только мои ужимки, но и дядин кабинет. Точнее, та его часть, что попадала в узкую щель между левой и правой кромками частично раздвинутых штор. Я бы увидел входящих ребят. Но вместо них в кабинет вошли дядя Сэл, мой отец, оба Тони и парень, мне незнакомый.