Вторая мысль была связана с классом миссис Белл. Творческий хаос — это не то выражение, которое она бы выбрала.

Это была, выражаясь аккуратно, попросту свалка.

Здесь было грязно, и речь шла не про обычный для кабинета в десять минут третьего кавардак… Царивший здесь беспорядок выходил далеко за рамки одного учебного дня, он явно накапливался в течение дней, недель и месяцев.

Все доступные поверхности были завалены вещами: листы, папки, тетради. Все лежало вперемешку. В этих кучах не было никакой системы. Книги с загнутыми уголками лежали стопками напротив папок с кольцами, а те — напротив пластиковых папок, набитых рабочими тетрадями. Ничего похожего на аккуратно маркированные лотки для бумаг, которые были характерны для всех классов, которыми руководила Лиз. Здешние лотки казались хранилищами совершенно случайных предметов — цветной бумаги, упаковок фломастеров (без колпачков), в одной даже лежали павлиньи перья. Все было переполнено: деформированные коробки, ящики и шкафы не закрывались, большой канцелярский шкаф в углу, казалось, вот-вот опрокинется.

Возможно, на это можно было бы не обращать внимания, если б здесь царила творческая атмосфера. Лиз вспомнила классную комнату Пэт, которая никогда не отличалась чистотой, но там всегда было что-то интересное, задрапированное, склеенное или висящее. Но здесь… было скучно. Поблекший картон, потрепанные стенды — темно-коричневый и оливково-зеленый тона выцвели на солнце до неинтересного серого цвета. Да и сами экспонаты — осенние листья, зимние стихи — в конце марта были уже давно неактуальны. Но что действительно решило все для Лиз, так это ежедневник учителя. Ее сердце сжалось, когда она вспомнила свой собственный безупречный зеленый фолиант, который Топси благоговейно мастерила для нее в конце каждого лета, готовясь к сентябрю, — с разделами и кармашками с ярлычками, разложенный на видном месте в классе, как Библия на пюпитре. Ежедневник миссис Белл, лежавший на столе под разными листами, потрепанным экземпляром «Ведьм» и кофейной чашкой, представлял собой скоросшиватель с кольцами, набитый так же туго, как и все остальные папки в комнате, а обложка помялась от количества торчащей бумаги. Миссис Белл, несмотря на все ее разговоры о том, что она проводит вечера и ночи за планированием (почем зря), очевидно, не тратила ни капли энергии на то, чтобы навести порядок в классе.

— Оставь нас на минутку, Трейси, — попросила миссис Белл, и та подчинилась. Лиз показалось или, когда молчаливая фигура покинула комнату, в воздухе повисло напряжение?

— Джейкоб, твоя бабушка здесь. И мы должны рассказать ей о том, что ты сделал сегодня днем.

— Я слушаю, Джейкоб. — Лиз придала своему голосу суровый тон и получила в ответ насупленный взгляд.

— Если ты не хочешь говорить бабушке, тогда придется мне, — печально вздохнула миссис Белл, — потому что я уверена, что у твоей бабушки нет времени стоять здесь и ждать, пока ты заговоришь.

Миссис Белл приступила к рассказу о прошедшем дне. Отличное начало, три эмодзи (она жестом указала на доску, испещренную выцветшими смайликами: так вот что такое эмодзи? Смайлики? По крайней мере, она могла бы заламинировать их). Он пробовал поупражняться в письме (это все, о чем я прошу, просто попробуй, Джейкоб!) — но затем пришло время творчества.

— Автор рисунка очень гордилась им, Джейкоб. Как ты думаешь, что она почувствовала, когда ты его испортил? А как бы ты себя чувствовал? — Она горестно протянула помятый и порванный рисунок, который показался Лиз весьма посредственным, но она тем не менее послушно вздохнула и покачала головой.

— Джейкоб, — сказала она. Снова этот насупленный взгляд. — Очень плохо портить чужую работу. Это неправильно.