Пэт начала подбирать ингредиенты для ужина по рецепту Анджелы Хартнетт — одно из любимых блюд Рода, тушеная оленина с морковью. Полезное и не слишком калорийное, если использовать нежирную сметану вместо сливок. Уставший разум Пэт находил огромное утешение в термине «ужин буднего дня»; в этих словах было что-то бесконечно стабильное и обнадеживающее, они закрывали путь для таких понятий, как интернет-мошенничество и убийство. Убийство. Это слово вызвало у нее легкий шок — не столько само по себе, сколько тот факт, что оно промелькнуло у нее в мыслях, столь же небрежное, как когда-то слова вроде «пластилин» и «скоросшиватель».

Она подошла к корзине с овощами. Моркови не было. Вернее, было три засохших экземпляра, покрытых зеленой плесенью. Как такое могло случиться? Совершенно опустошенная, Пэт опустилась на стул. Ее взгляд скользнул к кофемашинке и мимо нее, к открытой бутылке «Мерло», стоящей сбоку у двери.

Пиджак Лиама висел на крючке.

В четверг у него вроде день занят? Но вот и его сумка, брошенная у дедушкиных часов; вот и его новые кроссовки, разбросанные среди общей обуви. И как будто в ответ на ее мысли, Ларсон укоризненно тявкнул, свернувшись калачиком в корзине, с мордой, на которой было написано «меня выгнали». Чаще всего пса можно было найти в комнате Лиама растянувшимся на широком подоконнике, невзирая на грохот, доносящийся из колонок. Стоп. Никакой музыки. Лиам дома? Он должен был вернуться из школы только через три часа, разве что сегодня они учатся из дома. Хотя Пэт была уверена, что сегодня у них должна быть поездка за город. Он заболел? Нет, она бы обязательно услышала по голосу. Достав телефон, проверила статус Лиама на страничке в Фейсбуке — да, так и есть, поездка за город, мрачный смайлик.

Сверху раздался скрип половиц, и над головой Пэт проступили слова, выбитые шрифтом «Комик Санс»: кельтская поэтесса. Вслед за словами промелькнул ряд образов за последние полдня: «Абба» в ванной, шлейф от «Арамиса» Рода, радостный возглас «Доброе утро, Тирск», когда сын спускался по лестнице утром, — детали, которые она проигнорировала из-за потянутой мышцы и какой-то надуманной чепухи, связанной с телефонным мошенничеством и людьми, подсовывающими не те таблетки.

Как мать, Пэт определенно хотела знать о некоторых вещах: если на чашах весов находятся с трудом завоеванное место в университете и трейлерный парк в Бороубридже, такое не должно заставать ее врасплох. Когда в доме появлялись мыши, она начинала шуметь, прежде чем спуститься по лестнице или войти в комнату, чтобы не видеть это нервирующее серое пятно, стрелой летящее по каменным плитам. Точно так же она теперь включила радио на полную громкость и постучала сковородками по плите, напевая песню Мадонны. Когда Пэт решила, что наделала достаточно шума, чтобы нарушить любую интимность, она поднялась наверх, в комнату Лиама.

С облегчением, от которого слегка перехватило дыхание (а еще стало неловко… она же пела!), Пэт увидела, что никакой татуированной кельтской поэтессы в комнате нет, зато есть новый друг Люк, который сидел на полу в футболке «Отверженные», опершись спиной о кровать, с учебником в руках, а сам Лиам, нахмурившись, что-то яростно печатал. Окно было открыто, впуская аромат сырой земли с влажных полей, который смешивался с ароматом кондиционера для белья. Если они и курили или даже пробовали травку (ах, дорогие далекие 1980-е), то что с того? Бывали вещи и похуже.

— Хотите чаю или кофе, ребята? — спросила она с облегчением: образ трейлерного парка отступал все дальше. Лиам покачал головой, не глядя на нее; Люк сказал «нет, спасибо». Что-то в его словах прозвучало как отпор.

— Ты вроде собиралась на аквааэробику? — В голосе Лиама слышалось обвинение.

— Возникли другие дела.