–    Она всегда была такою. Иного от нее не жди. Я, когда приехал в Магадан, тоже думал, что не выдержу ее климат. Тогда здесь еще хо¬лоднее было. А ветры не прекращались, сши¬бали с ног. Ни единого погожего дня не видел. Солнце не проглядывало. В снегу чуть ли не по горло ходили. Короче, сплошное наказание, не жизнь. Ни жена, ни сын не свыклись с клима¬том. Так и считали проклятием.

–   А сам как воспринял наши места?

–    Я из кабинета старался пореже выходить. Знаешь, как случалось? Выйдешь на улицу, на тебя с крыши целый сугроб снега. Попробуй, выгребись из него! Ни ногой, ни рукой не поше¬велить. Дышать и то нечем. А сверху бульдозер идет, улицу расчищает. Она тогда здесь един¬ственной была и та Колымская. В каждом до¬ме– бывшие зэки. Зайди к такому обогреться, он так согреет, что навсегда забудешь, как са¬мого когда то звали. Страшно было открыть двери. Ветром как шибанет, дверь в лоб как даст, самого с катушек. Потом докажи, где получил шишку на лоб. Жена каталкой влепила или ка¬кой зэк сердечно поздоровался. Вот так один наш следователь до вечера провалялся без со¬знания. Сколько мимо людей прошло, никто не помог человеку. Не только самих, форму нена¬видели. Да и что спросить с недавнего зэка...

–   А что заслужили, то и получали! –усмех¬нулась Варя едко.

–    И ты такая же жестокая. Вот уж не ожи¬дал.

–   Была б такою, не пустила б в дом, а то вон сколько дней всех терпела,– обиделась баба.

–   Пошли бы к Анастасии. Мир не без доб¬рых людей. Эта не выкинула и не прогнала бы. Человек, истинно переживший в жизни беду, обя¬зательно посочувствует и поможет другому.

–   Чего ж моей мамке никто не помог. Да и только ли ей? Гляди, вся Колыма – сплошная могила. Иль только убивать умели?

–   Варя! Я никого не убил! И мои руки чисты от крови!

–    Помолчал бы! – сморщилась презри¬тельно.

–    Посмотрел бы на тебя на моем месте, ког¬да было сказано в лицо:

–   У тебя семья с тобою? Откажешься де¬лать, что велят, останешься один. Но ненадолго, самому тоже найдем место. Колыма большая!

По щекам бабы побежали тихие слезы.

Игорь Павлович сидел, обхватив руками го¬лову. Плечи его опустились, вздрагивали мелко¬мелко:

–   Ладно бы я сам, черт со мной, ответил бы за все одним махом и ладно. Но причем мои. Сын был совсем ребенком. За что его лишать жизни. За меня, за чью то прихоть? Ведь я про¬сился на фронт, как все мужики. Так не пустили.

Показали по локоть и ответили, мол, сами зна¬ем, кого куда послать. Мы тебе передовую и без войны устроим, любой фронтовик позавидует. Не рыпайся, пока сам живой и дышишь.

–    Но почему я? Ведь полно других. Там от меня больше пользы. Сюда возьмете грамотно¬го, с опытом. Ведь я только курсы закончил. Вы возьмете с образованием.

–    Тебе много ума иметь не надо. Лишь бы умел расписываться и не лез бы не в свои дела. Есть люди поумнее. Они все решат и за тебя.

–   Я боюсь, а вдруг не справлюсь?

–    Не ссы, деревня! Там даже придурку бо¬яться нечего. Валяй отсюда, не отнимай так мно¬го времени! – ответили мне в госбезопасности. Нигде меня не хотели слушать и первое время следили в оба глаза. Бывало, сраный сержант НКВД совал мне в морду свои грязные кулаки за малейший промах и называл так, что в гла¬зах темнело.